Я взяла в руки оба украшения, которые теперь, по здравому размышлению, казались мне абсолютно чем угодно, хоть рацией, по которой можно связываться с аэдра или даэдра, но точно не простыми цацками, и мне показалось, что на меня устремился со всех сторон если не свет софитов, то определённо чьи-то взгляды, или чей-то взгляд. Эмбри меня пристально разглядывал, но я списала это на тот факт, что он просто стоит и смотрит, и ничего не делает, пока я тоже ничего не делаю, и ждёт, когда мы наконец соберёмся. Хотя… сейчас, кажется, я впервые в жизни поняла, что такое тяжёлый взгляд, и ощущала его на себе.
Почему-то по телу пробежала фантомная волна дежа вю, — как меня грубо хватают огромными ручищами, связывают, как сноп, потом волокут куда-то вниз, судя по всему, вниз по ступенькам, и постепенно становится темно. С какого-то странного ракурса нельзя понять, что это, — вроде какая-то дверь. Дверь переворачивается, встаёт боком, словно приглядываясь, а потом приоткрывается, как пасть рыбы-убицы, меня затаскивают внутрь, то ли уронив по дороге, то ли отпинав, пол крутится волчком, потолок в полумраке кажется голубоватым и розовым, а потом дверь гулко захлопывается, словно под водой. И перед глазами медленно летают огромные бабочки-траурницы.
Я передёрнулась, как от холода, — и поняла, что это было не моё воспоминание.
Со мной такого никогда не происходило, и не происходило сейчас, но откуда тогда оно? Неужели оно пришло ко мне под мрачным и тяжёлым взглядом Эмбри, который оказался вовсе не деревенским забулдыгой, не пьяницей из игры, у которого вечно двоилось в глазах и которому можно было дать пару септимов на поддержание состояния опьянения, чтобы сразу же стать его лучшим другом?
Он был совсем не прост, этот, настоящий Эмбри… Что-то подсказывало мне, что разгадка совсем близка, — но также что-то, наверное, здравый смысл, подсказывал мне, что лучше ни о чём таком его не спрашивать. А всё-таки, чьё воспоминание, тень чьего пристутствия прошла мимо меня, отдавшись в голове чужим воспоминанием, как случайно пойманная радиоволна на старом приёмнике, и тут же утерянная?
«А что, если то, что я сейчас… Увидела? Почувстовала? Узнала? Не знаю, как правильно сказать — произошло когда-то с самим Эмбри?» — шепнул внутренний голос.
«Да ну его. — ответил любопытному внутреннему голосу здравый смысл — Хоть с ним, хоть не с ним, тебе-то какое дело? Какая разница? Мало ли, вдруг он когда-то в плену был. Или просто выпил малость, потом пошёл в погреб, споткнулся и упал на лестнице, дверь открылась и он ввалился туда. Отоспался в тени и в холодке — и похмелья как ни бывало. А по поводу ясного осознания, что кого-то и когда-то, но не тебя-то уж точно, в погреб тащили… Так может, пьяного Эмбри когда-то вели под руки такие же пьяные дружки, только и всего. Ты ещё воспоминаниям пьяного доверяй больше, пусть они даже и случайно попали в твою голову. Мир магии, что ты, Маруся, хотела.»
Но что-то подсказывало мне, что дело было совсем не так…
— Ну, ты пока собирайся. — пьяница, — бывший или мнимый — окинул меня оценивающим взглядом, в котором был какой угодно интерес, но только не к моим новым статям и прелестям, которые я и сама ещё не знала и которые ещё ни разу не видела в зеркале. — Я скоро вернусь.
Заскрипели половицы, выдержанно и сдержано и почему-то напоминая мне о холодном коньяке и о тёплом лете, и о коктейле, который делала моя сестра, — розовое вино с соком грейпфрута, только здесь скорее уж коньяк и вишня, судя по звуку, если они вообще могли проникнуться магией и начать ассоциироваться с чем-то материальным и земным, заскрипела открываемая тяжёлая дверь, хлопнула о косяк, словно пресекая все разговоры и мысли на корню, и всё стихло.
Обычно глаза долго привыкают к темноте, — но не у тех, кто в ней давно уже живёт и кто часто в неё заходит. Короче — у тех, кто к ней давно уже привык. А что означает, если ты только-только спустился вниз и вошёл в тёмный подпол, освещаемый только светом, проникающим с заднего двора, но уже хорошо видишь всё в темноте?
Может, потому, что ты просто хорошо знаешь всё, что здесь находится, потому что прожил здесь долгие годы, а потому найдёшь что угодно и где угодно даже с закрытыми глазами? А может, ты просто помнишь тот день, когда потерял всю свою семью, или тебе это тогда только показалось и ты, сам того не замечая, шагнул во тьму? Есть ведь ещё и дочка. Вон же она, осталась в доме, собирается в дорогу. Такая красивая и смелая, вся в свою мать, и сильная — вся в него.
А может, в темноте ещё хорошо видят те, в кого она однажды вошла? Вошла — да так и осталась, стерев из твоей памяти самые ужасные моменты, о которых даже ты сам теперь уже не помнишь?