Отчего-то закружилась голова, — наверное, из-за затхлого спёртого воздуха. Нет, это не дочка, это кто-то другой… но вот кто?
В полумраке всё очень хорошо видно. И самому хозяину, зашедшему сюда ненадолго, словно для того, чтобы забрать что-то нужное для дороги, и тому, кто сидит, забившись в угол, и даже не обернулся, услышав шаги хозяина.
— Сидишь? — спрашивает Эмбри.
«Когда-то мне не помогло добро, и всеблагие Боги отвернулись от меня. — думает он, и даже сам не помнит, когда именно он об этом подумал — Зато мне помогло Зло, оно было единственным, кто утешил меня.»
«Кто тебя утешил — и когда? — очевидно, мозг всё ещё не оставляет надежды вытащить своего хозяина. Но тщетно: память так глубоко закопана в беспамятство, что вместо раны, — свежей, рваной, аккуратной, рубленной, колотой, обожжённой, уже начинающей заживать или только что нанесённой, — сознание нащупывает только шрам. Шрам, который невозможно убрать, но который больше никогда не болит. И больше не заболит.
Пока ему, Эмбри, ещё есть к кому приходить в эти вечные потёмки и есть кому задавать вопросы, странные и непонятные для них двоих. Это стало вечным ритуалом, в котором их замкнуло друг на друге, как неразорванное кольцо.
Сидящий не отвечает. Он в своё время тоже не смог разорвать кольца цепи, но уже не помнит об этом.
Ему просто нечего сказать. Снова и снова. Раньше его просто не слышали, — а теперь сказать уже нечего. Иногда ему кажется, что когда-то он умолял о пощаде, возможно, даже кричал, срывая голос, но когда это было? он уже не помнит. Он сам себе и то был лучшим собеседником, — а теперь ему не о чем говорить даже с самим собой.
Возможно, всё когда-то было.
Возможно, и он сам когда-то тоже был.
Возможно, когда-то он пытался удержаться на плаву, старался хоть как-то облегчить свою участь, ломая ногти и пальцы, удержаться тогда, когда он уже расставался с жизнью и падал в смерть, словно поскользнувшись на влажном глиняном крутом склоне, — но он этого не помнит.
И разум засыпает, не выдержав того, что с ним сделали, наверное, и что с ним, должно быть, произошло.
Баю-бай…
Вот как выживают невыжившие, вот что становится с теми, кто не смог умереть, потому что их в этот момент никто не видел, а значит, им и умирать было не для кого. А как умереть просто для самих себя, — они забыли.
Забыли…
Вечные сумерки там, куда уже за эти годы давно забыта дорога, баю-бай…
И только тёмная фигура — чья она? смерти? а разве она такая? недавнего или уже давнего мучителя? — напоминает ему, что где-то остался Мир.
— Вот, я принёс тебе воду и хлеб. — говорит мужчина, ставя что-то в полумраке на пол — До моего возвращения тебе этого хватит. Потом и ведро вынесу, пока и так сойдёт. Когда я вернусь, будешь мыться.
Сидящий в углу еле заметно отворачивается к стене, которая в темноте кажется ему красочной и цветной, пёстрой, как давно забытая лесная поляна в цветах. Пуст мир, оставшийся где-то там, где остались и все живые. Нет больше ни леса, ни полян, ни бабочек, ни цветов, — они все здесь, на тёмной стене в темноте.
Он чувствует, как кровь приливает к впалым щекам, и он безудержно краснеет. Потому что даже за все эти годы её остаются вещи, к которым привыкнуть невозможно. И одной из таких вещей он считал стыд. Стыд — и болезненное стеснение из-за того, что кто-то давно забытый прикасается к его телу, что кто-то раздевает его и одевает — зачем? Неужели он бы не справился сам? Или просто для того, чтобы унизить его её больше? Или по привычке, как тогда… тогда… А когда же?
— А ко мне там дочка вчера пришла! — хвастается хозяин — Но сейчас она уже уходит, спасать своего друга. Он в большой опасности. Я помогу ей немножко, чтобы с ними ничего не случилось, но она всё равно справится и сама. Она сильная, она всё сможет.
Сидящий в углу молчит и слушает новости со свободы, — из того мира, от которого он теперь отрезан и, похоже, уже раз и навсегда. Там, в мире живых, есть принцессы и драконы, герои и рыцари, демоны и волшебники, сказки и легенды, чудеса и приключения, есть добрые и доблестные девушки, готовые спасти своих близких. Там оживают герои детских сказок и древних, давно забытых легенд.
А здесь есть только сумасшедший, уже отчаявшийся получить ответ на интересующие его вопросы — и есть тот, кто сидит в темноте и уже не помнит, что именно у него когда-то спрашивали. А тот, кто запер его здесь, наверное, и сам уже не помнит, что было раньше.
— Ну, так мы идём или нет? — подал голос мужчина, уже вернувшийся и по-прежнему стоящий около дверного косяка.