Казалось, что мы с ним каким-то непонятным и непостижимым образом сошлись в клинче, не выходя из разных углов комнаты и даже не прикасаясь друг к другу, и у Эмбри хватило ума отпустить меня первым.
Наверное. Может быть.
Я вздрогнула.
Чёрт, не хватало ещё Эмбри начать бояться! Причём так, чтобы он сам это заметил. Что-то подсказывало мне, что не стоило ни показывать ему свой страх, ни рассказывать о странном видении, ни о предчувствиях. В лучшем случае — не поймёт. В худшем — а фиг с ним, не хочу я знать, что будет в худшем случае! Нелюбопытная я, скажем так. Попаданство в Скайрим и последующие приключения напрочь отбили во мне всякое любопытство. И если в нашем мире за него могли оторвать нос, как какой-то любопытной Варваре, пришедшей на базар за покупками, что само по себе хоть и неприятно, но всё-таки не думаю, чтобы смертельно, то здесь результаты могли быть гораздо более плачевными.
На улице вполне ожидаемо было пустынно. Не сказать, чтобы мне так уж хотелось увидеть кого-то, хорошо знакомого по игровому опыту, — тем более, что это знакомство было ошибочным, неполным и односторонним, — но всё-таки, увидеть кого-то для меня было бы чем-то вроде знака. Не знаю, правда, хорошего или плохого.
«Баба с пустым ведром. — подумала я, залихватски забрасывая на плечо свой рюкзак в знак того, что у меня теперь пеший билет в один конец и что мои намерения серьёзней, чем в храме Мары в присутствии жреца — Интересно, а такие случаи вообще бывают или нет? И есть ли в Скайриме такие приметы? Или здешний народ настолько суров, что у них к дождю не ласточки низко летают, а драконы, осёдланные великанами?»
Почему-то упоминание драконов не вызвало у меня никаких особенных переживаний, будто я подумала не о древних летающих рептилиях, а о какой-нибудь, например, старой лепнине на потолке, или о нарядных тряпках, которые можно купить в магазине «Сияющие одежды».
Спасти мир — это хорошо… если, конечно, сначала спасти того, кто этот мир спасать должен. Кстати, у меня ведь в руке должно быть какое-то оружие… или не должно? Или здесь разгуливать по улицам с с шашкой наголо оружем наготове немудрено занервничать — это невежливо. И это — как минимум.
— Вот, возьми лук. — одобрительно произнёс Эмбри, словно телепортировавшийся мне за спину.
Я привыкла к тому, что, когда закрываешь дверь, слышен звон ключей, поворот ключа в замке, — а здесь не было ничего из этого.
Я привычным жестом взяла лук, проверила его натяжение и на всякий случай приладила стрелу. Стрела одобрительно легла на тетиву, ободряюще блеснула в дневном свете сероватым. «Должно быть, стальные стрелы. И лук наборный.» — шепнул внутренний голос, появившись в голове с лёгкой щекоткой, просачиваясь до уровня восприятия, как дождевой червяк сквозь рыхлую грунтовую почву.
Светлый день вокруг посветлел ещё больше, дрогнули вековые ели и, неощутимая, прошла волна искажения. И я увидела со стороны, как от третьего лица, саму себя. Я была одета в какой-то причудливый наряд и держала в руках лук, из которого уверенно целилась в бегущего оленя. У меня за спиной стоял кто-то, кого я не узнавала, да и не могла рассмотреть, но чувствовала — за нас троих — странный, но приятный коктейль одобрения, симпатии, радости от всего происходящего вокруг и… нежности? И настроение у нас было ясным, как солнечный день.
Мигнув ещё раз миражом и рассыпавшись радужными осколками, мелькнуло, истончаясь, искажение, — и мир вернулся в своё прежнее русло. А только что пережитые ощущения всё ещё наполняли меня изнутри, радуя, как приснившийся, волшебный, яркий и красочный детский сон.
Каково это — быть в плену, который начинается в тот момент, когда плен ещё только начинается? Ужасно! Всё это настолько ужасно, что рано или поздно — вернее, сейчас уже слишком рано — становится всё равно. От тебя больше ничего не зависит, и от переживаемого невыносимого чувства собственной беспомощности накрывает ощущение полного равнодушия. И даже оскорбления твоих — новых — тюремщиков словно относятся к кому-то другому, несуществующему, как герой сказки, придуманной сходу и которому поэтому даже нельзя навредить. Он ещё не родился, он ещё не придуман.
«Я пытался предупредить мою госпожу, что здесь может быть очень опасно, но я сказал ей, что сделаю всё, чтобы спасти её.» — думал Фарвил, когда грубые руки бесцеремонно стащили его с крыльца и так сильно дёрнули вперёд, что он едва удержался на ногах и не упал в придорожную пыль.
Именно тот факт, что ему стоило усилий не упасть, вид пыли, лёгким слоем, как персиковый пушок, прикрывающей твёрдую землю, и пёстрая курица, равнодушная сидящая в стороне в разлапистых кочках придорожной травы, напомнили ему без слов и про то, что с того самого момента, как он остался один в двемерских руинах, и до сегодняшнего дня, от него самого больше ничего не зависело. И раз уж он перестал быть нужным кому бы то ни было, кем-то настолько… незабываемым, чтобы его пришли выручать и спасать, пока даже сама Жизнь не сочла нужным дать ему понять хотя бы во сне, что теперь происходит, то он хотя бы поможет тем, кто оказался в беде рядом с ним. Кому тоже нужна помощь, раз ему всё равно не поможет никто. Теперь он понимал переживания одиноких, брошеных, отчаявшихся и попавших в беду, как никогда.