Значит, оставалось только помогать этой девушке, которая зачем-то пришла в хелгенскую тюрьму, где он ждал своей неминуемой смерти, и забрала его с собой. И что бы она потом ни сделала с ним впоследствие — о том, зачем она вообще взяла его с собой, Фарвил, разумеется, не спрашивал, а сама она ему не рассказала — всё это время он был не один. И это ощущение давало тепло и ощущение собственной нужности, что он годится хоть для чего-то и хоть кому-то. А он тогда даже не успел попросить у неё прощения за тот огненный шар, которым чуть не попал в неё! Надо было сказать, что он вовсе не хотел вредить ей, что не надеялся на спасение, и что им двигало только отчаяние. А простила его потом его госпожа или нет? Или он умрёт непрощённым и отправится таковым уже навеки к Ситису, в Мундус или куда-нибудь ещё, откуда нет возврата?
Сейчас его отведут в другую тюрьму вместо хелгенской, где его наконец ждёт отсроченная, неизвестная, но от этого не менее ужасная смерть. Смерть, а перед этим и пытки из-за того, что он — довакин, так его называли те люди. Что такое «довакин» — Фарвил не знал, но учитывая, как с ним обращались и что ему пришлось пережить, он решил для себя, что это нечто ужасное.
Когда у нас связаны руки за спиной, от ощущения собственной полной беспомощности чувствуешь, как начинает болеть что-то внутри, — наверное, душа, потому что вместе с ощущением жёсткой верёвки, впивающейся в запястья, приходит обречённость и то, что теперь с нами произойдёт что-то без нашего на то согласия и желания.
Что-то нам во вред, причинённый с полным и совершенным равнодушием. И хотя ты можешь дышать, двигаться, стоять, идти, ты можешь разговаривать и слышишь всё то, что происходит вокруг тебя, оно уже не имеет значения, потому что принадлежит не тебе, а миру. А ты уже вне него. И почему раньше он, Фарвил, думал, что все умирают как-то внезапно? Смерть может долго ходить по пятам — а может и просто уйти, но воспоминания о ней всё равно не исчезнут и не сотрутся.
Тяжело ходить. Тяжело стоять. Тяжело думать и тяжело жить, кажется, что от физической боли душа сжимается так, что даже тяжело и больно дышать, и мир сжимается вокруг тех, кто равнодушно и хладнокровно лишил нас свободы и у кого нет к нам никаких чувств. Кто-то, кто может оставить нас в беспомощном состоянии на собственное усмотрение и на долгий срок, если ему это для чего-то будет нужно — или если кого-то совершенно не заботим ни мы, ни наши переживания, ни наш комфорт, ни наша жизнь.
Те моменты, когда Фарвил не задумываясь взял на себя вину в том, в чём подозревали его госпожу, в тот момент, когда все эти люди оскорбляли его и даже когда его ударили, он ощущал себя ещё живым. В опасности, осуждаемым и ненавидимым всеми теми людьми, которым он лично ничего не сделал, но всё-таки живым и свободным. Его госпожа тогда уже ушла в дом. Хорошо, что она не видела ничего этого и не стала свидетелем его унижения.
Обо всём пережитом придётся рассказывать, сидя у очага, юной госпоже, которая заменила Марену и оставивших его друзей и его прежних пленителей, и которой он поклялся служить и помогать прежде всего перед самим собой. Рассказывать о себе, как о ком-то другом, к кому ни у кого больше нет ни участия, ни сочувствия, ни даже любопытства, потому что так и не назвавшая своего имени госпожа казалась эльфу какой угодно, — хоть безмолвно осуждающей, но не любопытной.
Марен всегда боялся боли, а тогда, когда он взял на себя обвинения в преступлениях, его ударили перед тем, как тот мужчина приказал собравшимся перед домом людям не трогать его.
Дорога от Ривервуда до того города, куда его вели в тюрьму, была долгой.
Руки, крепо стянутые за спиной, мучительно затекли и уже начали терять чувствительность; онемение тяжестью заползало на плечи, заставляя то откидывать голову назад, то опускать её вниз, так, что длинные растрёпанные волосы падали пленнику на лицо и на грудь. Несколько раз он споткнулся и чуть не упал, так, что сопровождающие его солдаты ругались и грубо дёргали его.