— Живее, даэдрово отродье! — рывкнул один из них, поднимая пленника за шиворот и грубо встряхивая его — Плетёшься, как на казнь идёшь, так мы с тобой и до вечера не дойдём!
Почему-то эта реплика вызвала среди его сослуживцев приступ бурного веселья.
— А что, он совсем не понимает, думаешь? — отсмеявшись, спросил его другой солдат, постарше и с медно-рыжей щетиной. — Ты не смотри, всё он понимает, что живым после всего не выйдет, даром что на придурка похож.
Насмешка и грубые слова ударили эльфа, как пощёчина. Он вздрогнул от смеха и комментария и опустил голову, так, что длинные волосы скрыли его пылающее лицо. Только бы не расплакаться, потому что он даже не сможет ни закрыть лицо руками, ни вытереть слёзы, прежде, чем они что-то заметят или заподозрят.
— Ну, долго нам ещё идти, салаги? — послышался женский голос — Такое чувство, будто мы два дня уже идём, а во рту и капли мёда не было!
— Ну, Риге, тебе только мёд и подавай, пьёшь, как старая кляча. — ответил ей кто-то, идущий позади.
— Это кто здесь кляча, а? — мгновенно окрысилась та, которую назвали Риге, высокая и здоровенная нордка с пшенично-белыми волосами и загорелым лицом, расечённым светлым и каким-то лучащимся шрамом — Забыл уже, как я тебя побила на учениях? Хочешь повторить, слабак? Хочешь? Я тебя прямо здесь разложить могу, так и скажи.
Гогот остальных солдафонов, наблюдающих за перебранкой, полужил ответом сразу двум спорщикам.
— Да не, Риге, всем бы ты была хороша… — голос её оппонента, явно задетого за живое упоминанием чего-то то ли личного, то ли неприятного, так и сочился ядом, как щупальца дреуга — Если бы не твоя вонь. Я ведь тогда, пока лежал под тобой, чуть от вони не сдох, разрази меня Шеогорат! Как-то не умею я спорить с женщиной, от которой так воняет и которая такая тяжёлая, будто меня хоркер…
Что именно должен был сделать хорер, остряк уже не договорил.
Откуда-то справа, из зарослей темнеющих вековых деревьев, послышался шорох, будто деревья ожили и, неслышно переставляя сучковатые мощные корни, поплыли-пошагали к дороге.
Вслед за этим откуда-то из зелёной густой тьмы в сторону солдат, идущих по дороге, полетели стрелы, поражающие одну мишень за другой.
Военные, идущие из Ривервуда в Вайтран, расслабились и потеряли бдительность всего лишь на пару секунд, после чего быстро пришли в себя и взяли себя в руки, — но таинственным нападающим этой форы хватило. Невидимые, скрывающиеся в тени разлапистых елей, они выходили короткими перебежками, не желая расставаться со спасительной тенью, рассеиваясь по дороге и окружая солдат, наконец понявших, что они в принципе готовы как к неприятным сюрпризам, так и к тем, кто имел несчастье такое устроить.
У нескольких нападающих, одетых в грязную и потрёпанную броню, потерявшую какой бы то ни было один определяемый цвет и напоминающую переплетение жгутов и жил, поломанного металла и кожаных ремней, ситуация ещё пару секунд была относительно выгодной. Так же, как и у всех, кто нападает первыми, было неоспоримое преимущество того, кто изначально не только держал ситуацию под контролем, но и сам её и создал.
— Во имя Исмира, ты не уйдёшь живым! — послышался первый боевой клич.
Лязгнули мечи, на бегу выхватываемые из ножен, земля сдавленно загудела от шума бегущих ног.
— Победа или Совнгард! — зычно вторил кто-то.
Запахло свежей кровью, обильно пролитой на холодную пыль, которая тут же стыдливо прятала подношение и крутилась на месте упавших алых капель воронками.
Через мгновение на лесной дороге кипела битва не на жизнь, а на смерть.
Глава 17. "Valhalla calling me"
«To pluck the strings of destiny
Valhalla calling me.
The echoes of eternity
Valhalla calling me.
Чтобы тянуть за нити судьбы,
Вальгалла зовёт меня.
Эхо вечности —
Вальгалла зовёт меня.»
Гавэн Дюнн «Песня викингов»
***
«Ищу ответы, как я мог родиться?..»
Rammstein — «Mutter».
… Если выбирать между Империей и личными привязанностями, нуждами и интересами, выбирать нужно Империю. При условии, что ты — Император. И прежде всего император.
Например, уже в далёком прошлом расстаться со своей любимой, — возможно даже, с любовью всей своей жизни, так, чтобы она сама ничего не успела понять, и не поняла, а потом, в идеале, даже и не захотела бы разбираться, — и чтобы он сам тоже ничего не понял. За долгие годы мужчина уже научился виртуозно обманывать в случае необходимости и других, и себя, — причём неизвестно, кого обманывать было проще.
Самым трудным, наверное, было убедить себя в неродственности с самим собой, чтобы верить себе беспрекословно, — а потому никогда не уличать даже в совсем уж явном обмане.