Потому что когда ты — Император, выбирать надо Империю, а не себя. С собой сложнее, — себя не отправишь в ссылку и никак не избавишься, ну, не разжалуешь же просто так самого себя до… не себя, что ли? Но зато у себя при случае даже не придётся просить прощения.
А потом — убедить себя, что удалось закрыть зияющую рану в сердце сознанием, что он — император и на нём лежит слишком важная миссия, чтобы отвлекаться на всё остальное… а потом и самому поверить в это. А иначе он бы возненавидел и Империю, и весь свой народ и начал бы мстить им за то, что они, сами того не зная, сломали жизнь и ему, и его любимой женщине, лишив такого простого и тёплого, естественного человеческого счастья.
Но так имеет право поступать не правитель, а человек.
Простой человек, который может позволить себе роскошь быть и оставаться им. Человеку проще, — от него не зависит ни политика, ни столько других человеческих судеб.
— Ты несправедлив ко мне, Император. — заметил Советник, задумчиво, а не почтительно глядя куда-то вниз и вбок. А император даже не стал ему отвечать. Просто дал знак, что тот свободен.
Почему-то у Тита Мида возникло ощущение, что в исполнении Советника это выглядело так, словно тот хочет смотреть на кого угодно и куда угодно, кроме как на своего императора и повелителя.
Друга.
Бывшего или нет, — на этот вопрос Тит Мид ни за что не стал бы отвечать, даже самому себе, а потому просто старался не задавать его себе.
Потому что друзей, тем более, бывших, тем более, таких, о которых можно вспомнить или про которых можно признаться хотя бы наедине с самим собой, у Императора нет. Он столько времени был облачён в броню или закован в неё, что временами ему кажется, что она полностью срослась с ним.
Ещё — что она заменяет его, и в случае чего сможет с лёгкостью ходить на все приёмы, подписывать договоры или соглашения, или его броня, ожившая и пустая, может делать всё сама вместо него. И окружающие ничего и не заметят, — под закрытым шлемом всё равно трудно различить лицо, а Император и так и так немногословен. Так что своей молчаливостью броня никак не выдаст подмену, кстати не такую уж и полную и настоящую, скажем так. За столько времени, сколько Тит Мид уже император, они стали неотличимы друг от друга и дополняют так, как не сможет никто живой.
Возможно, кто-то близкий и заметил бы, что что-то не так… Но проблема была в том, что как раз близких-то и не было, а потому и беспокоиться, догадываться, мешать и задавать ненужные и неудобные вопросы было некому.
— А всё потому, что мне нельзя. — шёпотом сказал Император, оглядывая богато украшенный зал, который со стороны казался — да и был — скорее удобным и добротным, чем собственно роскошным — Мне даже не хочется, понимаете? А мне так хотелось! Так хотелось хотеть!
Призраки не смогли потупиться в знак сочувствия и печали, — разве что пойти рябью, как болотная вода в тумане, когда трясина только-только приняла кого-то в свои объятия, но они могли хотя бы промолчать.
«Зато мне — можно. — заговорщически шепнула давным-давно снятая броня, и казалось, что на голову снова надет тяжёлый шлем, шёпот которого отдаётся в голове — Мне можно всё то, что тебе нельзя. Я способен на всё. Я — твоя броня.» — на этом слове голос, казалось, усмехнулся, хотя кто вообще мог бы поверить в то, что можно ясно слышать голос в своей голове, причём говорящий какие-то связные вещи, и представляющийся от имени доспеха?
Пусть даже и качественного, сделанного на совесть, отполированного, с наложенными чарами, — но всё-таки предмета? Предмета бездушного, или не с собственной душой, или неодушевлённого? Какие бы ни были сильные маги в Сиродиле, но предметы-то сами по себе колдовать не умеют. Никакие. И никогда.
Если бы кто-то рассказал императору про огромных металлических големов, или хотя бы про глиняных, у которых на лбу написано слово «немёртвый», он бы очень удивился, узнав, что такие сказки и правда где-то существуют.
Но взрослые не верят в сказки, а потому и никогда не слушают их. Особенно если им некогда, потому что они правят большой империей.
А такое занятие, знаете ли, заманивает, как болотный огонёк. И отвлечься можно только в том случае, если однажды послышатся незнакомые, тихие, но нетаящиеся шаги, в дверь постучат костяными пальцами, жёсткими, твёрдыми и холодными даже без доспехов. И когда Император пойдёт открывать дверь настойчивому незнакомцу, то увидит только чёрное одеяние — и чёрный капюшон, под которым, кажется, нет лица.
Казалось также, что Советник видит императора где-то там, внизу, на полу около трона, ростом гораздо ниже предполагаемого некоторыми роста давным-давно исчезнувших двемеров. А то — для него император и просто был пресмыкающимся, который в прямом смысле слова ползал около трона, и теперь он, советник, отстранённо размышлял над вопросом, имел право Император занимать этот трон или нет. В смысле, заползёт ли он вообще на трон, чтобы принять на нём облик человека — или всё-таки ничего не получится.