Но на это не стоило обращать внимания. Не следовало.
Потому что если одна из функций власти — раздавить несогласных и покорить непокорных, то при этом нужно было уметь вовремя не заметить чего бы то ни было, чтобы не прослыть тираном, не стать им. А незамеченные и сами ничего не замечают. Проверено историей. Проверено годами. Проверено на практике. Проверено… на самом же Императоре — и им же самим. Его самого тоже далеко не всегда замечали, что сильно ухудшило его зрение, а так же лишило большой части доверия к будущему, к жизни, к другим — и к самому себе.
А если император и недоволен своим подчинённым, он должен уметь скрывать это. Потому что объяснять каждый свой шаг, спрашивая одобрения или разрешения, ища поддержки — это не для тех, кто стоит у власти и на кого возложено слишком много.
Это всё — для обычных людей. Для тех, кто не может позволить себе быть всегда одинокими. Бой легионеров или простых скайримских воинов, которых вызвал кто-то из жителей Ривервуда — Фарвил так и не научился различать военных и их регалии, для него они все были практически на одно лицо и уж точно на одну форму — с мародёрами длился, похоже, целую вечность. Вечность началась прямо в тот момент, когда из леса вылетела стрела, растеклась повсюду — и поразила своей нелепостью и невозможностью.
Может, был бы на месте эльфа кто-нибудь другой, он счёл бы этот случай более чем удачным стечением обстоятельств — и не медля воспользовался бы им. Скромно отойти в сторону, насколько ситуация вообще позволяла такое, потом взять оброненный кем-то из бойцов меч, разрезать верёвки, после чего незамысловато убежать в лес — дело пусть и не секундное, но минутное. Короче — выполнимое.
Выполнимое для тех, кто в принципе уже привык к такого рода происшествиям — или, по крайней мере, привык к неприятным сюрпризам и все неприятности, происходящие в жизни, считающий именно таковыми. Как надо быть кошкой, чтобы уметь падать с любой высоты, и при этом умудряться совершенно естественно падать на все четыре лапы, после чего, хоть хромая, хоть припадая на все четыре лапы, бежать или подальше от опасности, или просто по своим делам.
Фарвил такого не смог. Даже если бы захотел, — но сейчас, когда он оказался не то, чтобы в гуще сражения или в центре событий, то хотя бы совсем близко от происходящего, он так растерялся, что даже не смог сразу понять, что не сможет сделать ровным счётом ничего. Вокруг него шёл бой ни на жизнь, а насмерть, его конвоиры совершенно забыли о своей изначальной миссии, пытаясь отбить атаку вышедших из леса мародёров, — а эльфу показалось, что его ноги приросли к земле, и даже для того, чтобы отойти в сторону и просто прислониться спиной к дереву показалось чудом завершённой невыполнимой миссией, на которой, кажется, для него всё и закончилось.
Вокруг творилось какое-то непонятное для него действо, ужасное, нелепое и жуткое, — а он не смог даже отвернуться или, по крайней мере, закрыть глаза, чтобы не видеть происходящего. Лучше было бы, конечно, ещё и не слышать… Кто-то убегал, зовя на помощь, — очевидно, некоторые солдаты храбры и бесстрашны только в казарме или на учениях, или против безоружных и связанных пленников, так что и им тоже ничто человеческое не было чуждо. От громких криков казалось, будто в лесу по обеим сторонам дороги каждое дерево зовёт на помощь и спасается бегством, неистово дёргая глубоко вросшими корнями в попытке убраться подальше в лес.
«А не так ли и появились спригганы?» — мелькнула и пропала нелепая испуганная мысль, словно перед тем, как тоже спастись бегством.
Слишком много страха ушло в эти леса, слишком много страха было вокруг, и все монстры, вышедшие из чьей-то головы, рано или поздно уходят в лес, — а потом, оторвавшись от погони и отдышавшись, в темноте они растут и становятся реальными, наконец поверив в себя.
Связанный юный эльф монстром не был, и его не придумывал никто. И даже при более мирных обстоятельствах он не мог придумать ровным счётом ничего, чтобы поверить в себя. Сейчас про него забыли абсолютно все, но и это тоже никак ему не помогло. Ирония судьбы — даже по дороге в Вайтранскую тюрьму, куда его вели под конвоем, он чувствовал себя более защищённым и в большей безопасности. Теперь же его бывшие тюремщики рубились насмерть в ближнем бою с мародёрами, которые предпочитали умереть, но не сдаваться.