— Дочка, а ты не хочешь посмотреть сейчас, какой дом тебе принадлежит? — спросил Эмбри, словно между прочим.
Но я его спокойствию и отстранённости как-то не доверяла — и, возможно, правильно делала. Потому что, судя по всему, спокойным и отстранённым он если не был, то казался всегда.
Надо же. Совсем забыла и про «папеньку», и про его тараканов. А ведь его… живность в голове могла и пострашнее только что продефилировавшего медведя оказаться. Опаснее-то уж точно. Почему-то на ум пришла ассоциация с коньяком, который подали в правильном бокале, с дольками лимона — но в который добавлен яд, незаметный, неопределяемый и действующий, как пистолет с глушителем в руках киллера — без осечки. И почему мне только такая ерунда лезет в голову?
— Нет, сейчас пока не к спеху. — ответила я равнодушно и как можно более нейтрально — Сначала надо будет добраться до Вайтрана, освободить моего друга из тюрьмы, а потом посмотрим, что там за письмо такое. И что за наследство.
— А ты хорошо разбираешься в картах, дочь? — спросил Эмбри — Ну, в смысле, можешь нарисовать их, можешь сориентироваться в тех, которые ты купила, или тебе продали, уступили взамен на что-то, наконец, ты сможешь в случае чего, оказавшись на незнакомой местности, зарисовать эту самую местность, — а потом, выйдя у деревне, добавить на карту и деревню тоже? Просто я надеюсь тогда, что ты сможешь по карте найти, где твой дом расположен.
— А карта? — глуповато спросила я — Там, что, карта к письму не прилагалась?
— Карты всегда прилагают к письмам, в которых указывается дом или земельный участок, чтобы новый владелец знал, где искать и куда идти. — ответил Эмбри — Но в Скайриме карты каждый рисует сам для себя и каждый раз, когда куда-нибудь задумает идти, если не на повозке ехать. Про другие провинции не знаю.
— Эмбри… — я осеклась, но продолжила, хотя его имя почему-то оцарапало мне глотку, как тихо произнесённый ту’ум — А мы сейчас идём прямо к Вайтрану?
— Ну, вообще-то в сторону Вайтрана, — ответил «папенька» так, что вроде бы и ответил чётко и ясно, но при этом как бы уклонился от вопроса, — и может такое случиться, что мы встретим твоего приятеля по дороге.
Вот об этом я почему-то и не подумала. Оно-то, конечно, хорошо… Но вот что потом-то делать? Попытаться уговорить стражников отпустить его? Ага, а ещё — напомнить им, что у меня в игре красноречие было хорошо прокачано.
Или же, более подло, трусливо, но миролюбиво и неконфликтно — обогнать их сбоку, делая вид, что я здесь ни при чём и, старательно пряча глаза, отправиться в Вайтран самостоятельно. А там, на месте, придумать и продумать стратегию, которая даст определённо хорошие результаты. А уходя, старательно делать вид перед самой собой, что я не чувствую, как преданный ещё раз и ещё одним близким человеком эльф смотрит мне в спину. И вряд ли поймёт, что я что-то придумала и что я отрекаюсь от него понарошку, и что пошептаться мне с ним никто не даст.
Выход-то, он вроде и есть — да только через него не выйдешь, и им и не воспользуешься. Твою ж мать. Интересно, как потом ещё шепнуть Марену, что всё было понарошку и для нашего же блага, чтобы у него и переживания по этому поводу благостными были. Никогда раньше не задумывалась над тем, как помогать сломленным людям, я скорее уж или не встречала их — или старалась не ломать их изначально.
Наконец подлесок стал светлеть и редеть, почва под ногами стала незаметно, но уже ощутимо меняться, и я поняла, что скоро мы выйдем на ту самую дорогу, которая ведёт в Вайтран. Другое дело, — встретимся ли мы там по дороге с Фарвилом или нет, на нет, как говорится, и суда нет, но попытаться-то можно? Можно. Главное — Эмбри не говорить ничего. А то или не поймёт, или… поймёт, но не факт, что не помешает, а поможет. Может, скажет, что надо добраться сначала до Вайтрана, а потом там, на месте, и решить, что делать. Да ну нафиг. Он хотел, чтобы я сама? Вот я и буду сама. А он — так, просто дорогу перешёл, то есть, показал.
Пофиг, если я что-то сделаю не так. Главное — это спасти своего друга. Или, по крайней мере, не сделать ему ещё хуже. Спасти его, если надо и если получится, прямо там же — и не попасться самой. Жизнь — она ведь не игра, как-то так.
Казалось, что время длилось бесконечно.
Разбойники не хотели сдаваться, легионеры не хотели умирать, — да и сдаваться или умирать не хотел никто. Равно как и признавать собственную неправоту.