По классике жанра, если такие слова слышит нормальная девица в беде, и в каком-нибудь голливудском фильме или в романе, то она или срочно падает в обморок, не забыв при этом приподнять свои многочисленные юбки — или падает на грудь своему спасителю и благодарно рыдает. Ага. Вот только от этих сценарией с облегчающими рыданиями у нас была только девица. Которая, полагаясь на память тела, расстреляла всех противников из лука, не поймав самой при этом ни одной стрелы. Отец главной героини — тоже. Хотя, вообще-то, и Эмбри мне не отец, и я далеко не главная… Не суть важно.
Обычная попаданка, у которой сорвало резьбу или окончательно перемкнуло и без того ржавые контакты. А если происходит что-то непонятное или непостижимое твоему уму, — самое время сделать вид, что ничего особенного и не произошло. Не к психологу же мне здесь идти? А из ближайших психологов здесь разве что медведь, к тому же унёсший свою бурую шкуру от греха подальше.
…Фарвил надеялся, что если сознание и не покинет его окончательно, то хоть какое, но беспамятство поможет ему не узнать его же собственную дальнейшую судьбу, которая, как он теперь уже понял, будет короткой и безрадостной. Поэтому всё дальнейшее он воспринимал, как горячечный сон, бред, который настолько нереальный, что даже сам больной понимает, что это всё — его больное воображение. Игры мозга перед концом.
Последнее, что, вернее, кого, он увидел, была его госпожа, выходящая из-за деревьев с натянутым луком наготове.
— Дочка, а зачем это? — слышится голос того странного мужчины из Ривервуда.
Почему он здесь? Разве он не остался там, в деревне, чтобы защищать её и оберегать вместо него? Он, Фарвил Ллоран, не справился, не смог защитить свою госпожу, а тот мужчина определённо справится лучше.
Там, в деревне, они были бы в безопасности. Тогда зачем они здесь? Зачем они пришли?
И — ещё последнее видение. Госпожа приближается к нему, словно рассматривая сквозь приблизившийся прицел. Выражение лица какое-то странное, или это ему так кажется?
«Простите меня, госпожа… Я не сумел спасти вас. Не справился. Я знаю, что скоро умру, верно ведь?»
Голоса, рокочущие и нечеловеческие, доносятся, как сквозь толщу бурлящей горной воды. Или оттуда, где вечно горит огонь и где пахнет серой.
— Зачем ты это делаешь, дочка? Ты не узнала его? Не думал, что за это время твой приятель так сильно изменился.
— Да нет, не изменился, просто так лучше видно. И вообще, я не могу разжать руки, кажется, я так теперь и умру с луком в руках. Не с мечом, по крайней мере, не дождётесь. Вальгалла зовёт меня.
— Вальгалла?
— Ну, Совнгард. И пусть там без меня не наливают. Мне пусть нальют в колчан.
— Знаешь, дочка, дело, конечно, твоё… Но ты ведь видишь, что это твой приятель и есть, правда, его бы развязать для начала неплохо, и от пыли отряхнуть. А если ты не перестанешь пугать его ещё больше, то у него и без близкого прицела пульса не будет. Хоть я и не целитель, но знаю это.
Запрокинув голову, я хохочу, пока неожиданная судорога не выкручивает мне шею и не сжимает горло, до хруста хрящей, отдающегося в ушах. Пугливо выбравшееся из-за верхушек деревьев ущербное Солнце, словно потерявшее пару зубов в потасовке, окрашивает их в цвет крови, стекающей по стволам. Услышав со стороны собственный… смех, больше всего напоминающий хохот гиены вперемешку с воем, захлопываю рот так, что зубы лязгают. Нет, я точно девица в беде. Только беда у неё в голове случилась; не зря же даже рыба с головы гниёт? Никогда не слышала, чтобы у героев, перебивших всех врагов и не обернувшихся даже — или особенно — на взрыв, потом были такие… метания.
— … их потом найдут, дочка.
— Ха-ха… Ах… А-а-а-а… А… значит, не найдут. Так. Вот. Держи. Пока. Я сама. Сейчас всё будет. Кстати, освободи его пока сам. А то… А то у меня что-то руки трясутся. И я… какая-то уставшая, что ли. Так что лучше уж ты. Пожалуйста… Папа.
— Ах, ты, боги святы… Что ж я, старый дурак, сразу-то не догадался, задери меня дремора! — бормочет Эмбри, словно разом постарев и став меньше ростом — Сейчас я всё сделаю. А ты… Ты уж поосторожней, дочка. Поаккуратней там.
Слышатся, вернее, чувствуются, чьи-то шаги, торопливые и тяжёлые. Фарвил даже не знает, а чувствует, что это — не враг. И всё равно, от дрожи, передающейся ему от земли, у него начинает болеть всё тело, — так, словно в нём больше нет ничего неповреждённого или целого. И прежде чем попытаться опять погрузиться в спасительное беспамятство, эльф успевает подумать, что эта боль — что-то вроде проявления доверия к этому мужчине, который назывет себя отцом его госпожи. И что он идёт к нему, чтобы помочь и освободить, а не сделать ещё хуже или добить окончательно.