Даже теперь, приняв снова человеческий облик, троим путешественникам не нужно было зажигать факел, чтобы видеть поздним вечером, как днём: зрение у оборотней всегда острое, в какой бы ипостаси они ни были. Поэтому странным гуляющим не нужно было вглядываться в темноту, чтобы обнаружить добычу или опередить врага, равно как и смотреть куда-то, не различая ровным счётом ничего, и так по-человечески спрашивать «Кто идёт?»
Что-то похожее на днях и произошло с Эйлой, единственной девушкой из троицы оборотней— невысокой шатенкой с короткими волосами, аккуратно подстриженными под каре и с татуировкой на лице, напоминающей след от медвежьих когтей. Но значение этого рисунка было обманчивым: потому что медведь, способный поднять лапу на одну из соратниц Круга, то ли просто не родился, то ли подумал, что лучше не рисковать — а потому и не нашёлся.
По заданию Старика, Охотница отправилась как-то из Вайтрана в Солитьюд. Кажется, то ли чтобы уговорить почтенную ворожею покинуть не менее почтенный дом, где её видеть были, мягко говоря, не совсем рады, то ли выгулять чьего-то медведя, который, в лучших традициях интровертов, заперся в доме и отказывался выходить, а то ли разобраться и с медведем, и с ворожеёй одновременно. А когда Соратница вышла ночью к какой-то лесной прогалине, образовавшейся словно после давнего пожара, и решила посидеть у костра, скорее для удовольствия, нежели для того, чтобы согреться, к костру подошёл таинственный вампир, представившийся просто обычным прекрасным незнакомцем, и предложил ей разделить с ним ужин.
Нет, Эйла жадной не была… Вот только по поводу того, должна ли стать ужином сама одинокая путница, явно заблудившаяся, для какого-то там вампира, пусть даже и очень красивого по вампирским меркам, у них сразу же возникли некоторые разногласия.
Вампиру это стоило превращения в горстку пепла — непонятно, почему, но в большинстве случаев эти твари даэдровы превращаются после смерти в горстку пепла, которй потом алхимики используют для своих зелий или просто экспериментов.
Эйле же — долгого ворчания по поводу того, что теперь, когда она видела, как это всё происходит на самом деле, она будет опасаться всех зелий Тамриэля. А если когда и возьмёт хоть одно, и хоть в руку, — то сразу же спросит, какой там был точный состав. И нет ли там праха вампира, случайно упавшего в чан с зельями. Праха, в смысле, не самого вампира. Как ни странно, но к вампирам Эйла питала чуть меньше неприязни, чем к тому, что после них остаётся, не считая их снаряжения. Наверное, потому, что вампиров не едят. И наконечники стрел ими ни мажут. Да и для приготовления зелий ни один живой, насколько это вообще возможно, вампир никакой ценности не представляет.
Странно, — но Эйла никогда не считала себя агрессивной и, в каком-то смысле, никогда ей не была. Просто волчьи понятия об агрессивности могут несколько отличаться от человеческих, а когда она на следующую ночь точно так же сидела у костра, ей удалось без проблем застрелить одинокого мародёра, одиноко пробирающегося тёмной ночью по тёмному лесу и решившего скорректировать свой маршрут ради одинокой девушки.
Она не стала присматриваться к нему, не стала спрашивать у непроницаемой ночной темноты, есть ли там кто, и даже не стала особенно целиться: не зря же её называли Охотницей! А охотница-волчица — это ещё лучше. Жаль, если враги и ценили её, то совсем не за это.
Из мародёра, решившего отягчить свою и без того нечистую совесть ещё парочкой преступлений за раз, никаких ингредиентов Эйле ожидаемо не выпало, но она на это и не рассчитывала. Просто, как-то слишком много одиночества и разной темноты было в той недоистории с мародёром, заблудившимся ещё, наверное, в ранней юности, — как бы это «одинокое сердце» потом не вышло поохотиться на кого другого, кто не умеет защищаться.
Потом она погасила костёр и, недолго думая, превратилась в молодую и изящную волчицу, серую с рыжими подпалинами. А то она в человеческом обличье до Солитьюда доберётся только тогда, когда медведь или ворожея умрут сами — и не в бою с кем-то другим, а просто от старости. И тогда вместо дипломатических переговоров с живностью ей придётся поработать жрицей Аркея. Позор на весь Йоррваскр. В человеческом обличье ей туда идти и идти, а в волчьем к утру доберётся.