На кухне, странно вытянутой в сторону окна и входной двери, было плохо освещено, тоскливо, уныло и бесприютно.
Мне казалось, что я вошла в дверь какой-то коммунальной квартиры, огромной и заброшенной, потому что на двери было много звонков, из которых ни на один мне не ответил никто, — а сама входная дверь была незаперта. Справа и слева мелькали прикрытые двери комнат, стыдливо, словно закрывая глаза и отворачиваясь, пока я шла на кухню, откуда доносился какой-то смутный шум.
«Значит, там есть кто-то живой. — решила я, пробираясь по бесконечно-длинному коридору в сторону кухни — Мёртвые ведь шуметь не будут.»
Что-то подсказывало мне, что моё утверждение было сформулировано, мягко говоря, не совсем правильно. И что там, внутри подуманного мной, кроется ошибка уже в самом утверждении. Как вирус в чём-то крохотном, — наверное, в игрушечной детской лошадке, но в чём тут был подвох, я не поняла.
И не могла понять, пока не пришла на кухню.
Потому что на кухне, завешенной по углу какой-то верёвкой, на которой сохло или просто висело бельё, вполоборот ко мне и лицом к окну сидел какой-то человек.
Мужчина.
Он смотрел за немытое окно на двух голубей, сидящих на подоконнике. Голуби были белоснежными и целующимися.
— Ну, голубы, — вдруг решительно сказал он, вставая и подходя к окну, которое тут же легко открылось, хотя казалось до этого заклеенным на зиму, — вот что я вам скажу. Хватит.
Голуби, вполне ожидаемо, не послушались. Мне вообще никогда ещё не встречались птицы, слушающиеся хоть кого-то, но в механическом движении именно этих голубей мне показалось что-то неестественное и странное.
Незнакомец взял голубей в обе руки, причём странные птицы не только не были против такого обращения, но и вообще, судя по всему, не заметили его, и даже в сжимающих их руках продолжали ворковать и равномерно дёргать шеей, после чего размахнулся, словно держал в руках две гирьки, и выбросил птиц вниз.
Я подбежала к окну и высунулась до пояса, в надежде увидеть что-то, соответствующее ситуации и, собственно, логике. Улетающих птиц, например, что же ещё?
Но логика, судя по всему, съехала с этой квартиры вместе с другими жильцами, потому что голуби летели, только не вверх, а вниз, — двумя белыми бумажными фигурками, которые даже в свободном падении умудрялись целоваться.
А потом они разбились. Со звуком бьющихся керамических фигурок, и их останки, вернее, обломки выглядели, как обычная битая керамика. Ни крови, ни перьев, разлетевшихся повсюду — ничего.
— Задолбали. — повернувшись ко мне, сказал мужчина в качестве приветствия. — Приходят и приходят. Прилетают и прилетают. А знаешь, в чём тут дело? Просто когда я умер… — тут он запнулся — ну, там ещё были… э-э-э-э… моменты, которые и менты не знают, и тебе их знать не за чем. Так вот, там рядом были эти… ух… паскуды. — он посмотрел волком в сторону открытого окна — И сидели и сидели, и ворковали и ворковали, за… достали, короче. А у нас там с ребятами разговор был. И кто-то из них этих… голубёв и… В общем, того.
— Петруха? — спросила я, узнав в этом незнакомце своего бывшего любовника, которого как-то обнаружили мёртвым довольно далеко от того места в Моршанске, где мы с ним не то, чтобы жили, скорее уж встречались.
Действительно, оказаться поздней ночью не только около автовокзала, но ещё и за самим зданием, на пустыре, когда никакой транспорт уже давно не ходил, — это ещё суметь надо. С одной стороны, был шанс, что он мог прийти туда сам, с другой — было ясно, что просто так туда не пойдёшь. Моршанск, конечно, город большой и красивый… Но вот что ночью-то около этого пятачка асфальтированного-то делать?
Потом, кстати, меня спрашивали, что там могло быть ближе всего к этому вокзалу… Да Старое кладбище там ближе всего, вот что. Раньше я любила там бывать. Не знаю, почему, но после такого ответа от меня отстали.
Машенька и так была вполне себе страшна, как грех, непрощённый без покаяния, куда мне ещё славу неформала было пристраивать? Но нашлись добрые люди, которые и нашли, и пристроили. Выходит, что днём автобусы ходили до нашей деревни, а ночью — до кладбища. И я любила на кладбище сидеть или погулять, — и мой мужчина там упокоился. Словно даже в смерти показав мне, как должны поступать серьёзные пацаны, и даже посмертно уев напоследок. Вот, мол, Маха, ты начала — а я закончил, ты хотела — а я смог.
— А кто кого… — я запнулась. Обсуждать с кем-то подробности его смерти — это как-то… неудобно, что ли. — Кто там кого… ну, «того»? А?