«Мужик, ну говори ты уже по-человечески, совесть-то имей? — мысленно взмолилась я, глядя на начинающие багроветь закипающие небеса с видом святой великомученницы, у которой в самый неподходящий момент во время молитвы заболели сразу все зубы. — Мне ещё Алдуина дождаться и Довакина встретить…»
Пропустив мимо ушей то, что сделал бы с тем несчастным, томящимся за решёткой, местный колдун, потому что меня начало как-то уж явственно мутить, я притихла как мышка, надеясь, что скоро эти двое аборигенов скажут что-нибудь такое, что прольёт хоть немного света на происходящее. Выходило, что им каким-то образом удалось найти… а и чёрт с ним, как и зачем, больные они на всю голову, вот что, — какого-то эльфа, у которого есть какая-то супер-пупер интересная способность или особенность, которой уже много веков не наблюдалось и не находилось ни у кого, но которая теперь позарез нужна Империи и императору (и почему только не всем аэдра и даэдра сразу, чего мелочиться-то?), из-за чего этого самого эльфа придётся оставить в живых. И как можно более целым, по возможности. Способность-то, как ни крути, никак не отделяется от своего законного обладателя, так-то.
Спокойно переговариваясь, мужики как ни в чём не бывало ушли в сторону, где продолжалась казнь, и откуда, перекрывая все остальные звуки, доносящиеся словно из самого ада, доносились пронзительные голоса, зовущие меня по имени.
Зовущие Амалию. Зовущие меня-Амалию на помощь, меня — ту, которая должна была что-то доказать, объяснить, спасти… Мы ведь были друзьями, поклялись друг другу, что…
Я-Мария и понятия не имела, о чём шла речь. А Амалия, судя по всему, была мертва и отдала мне своё тело, но не свою память.
И клятва, данная этим несчастным, умерла вместе с той, кто дала её. Два голоса замолкли окончательно и навсегда, вселив в меня подозрение, что они потом ещё долгие годы будут преследовать меня в моих худших кошмарах.
— Даг и Аса? — в ужасе проблеяла я, падая на снег, прямо как благородная дама при виде дракона.
Вот только дракон пока ещё не прилетел, хотя я чувствовала его приближение, — но никто, ясное дело, не будет сейчас прислушиваться к мом россказням о каком-то там странном виде неба. Да и я была занята хоть и постыдным и позорным, но всё-таки делом: после всего происходящего здесь, в Хелгене, совсем близко от меня, меня просто выворачивало наизнанку.
Наконец поднявшись на ноги, отдышавшись и умывшись снегом, я постаралась успокоиться и подумать, о чём только что говорили, выходя из помещения тюрьм, два больных утырка. А что они были именно такими, я ни минуты не сомневалась, и мой игровой опыт подтвердился. Да уж. Эти двое вовсе не были такими плохими, какими они мне казались в игре. Они были гораздо хуже. Но хотя бы я нашла Довакина… которого они содержали где-то в подземельях Хелгена — и который ещё не знал о том, кто он.
Глубоко вздохнув ртом, чтобы ненароком не вдохнуть ужасающий воздух, липкий и прилипающий к коже, я открыла тяжёлую дверь тюрьмы, потянув её обеими руками, и скользнула внутрь.
«Так, что мы имеем… Заключённый, какой-то эльф, мужчина, имя, возраст и «национальность» неизвестны, где мне его искать — тоже. Будущий Довакин.»
Снаружи донёсся какой-то гул, от которого у меня заломили все зубы и под ногами мелко задрожала земля.
Но я усилием воли приказала себе не отвлекаться.
Глава 3. «Кукла Маша, не плачь», или Безумный опыт
«У них — малыш,
Он ее поставит в угол,
И ты грустишь.
Не бросайте люди кукол!
И уж скоро полночь на часах,
И у куклы слезы на глазах…
Кукла Маша, кукла Нина,
Кукла Таня и Полина,
Просто годы детские прошли…
Кукла Маша, кукла Даша,
Просто дети стали старше,
Просто-просто все мы подросли!
… Кукла Маша, не плачь…»
Иванушки Int — «Кукла»
Тяжело и с медленным зловещим скрипом дверь хелгенской тюрьмы быстро захлопнулась за мной, словно дверца мышеловки, оставив снаружи холодный воздух и хоть какой, но свет. В следующий момент я почувствовала, что скучаю по тому, что осталось за пределами подземной тюрьмы, а именно — по свету и воздуху, даже несмотря на то, что на дворе был мороз, и я совершенно не хотела, чтобы от вони крови меня выворачивало ещё больше.
Но вопреки мрачному ощущению дверцы мышеловки, которую глупая мышуня-Машуня перед этим сама тянула на себя изо всех своих слабых сил, а потом радостно нырнула в эту самую западню, я почувствовала не страх и не обречённость, а возмущение и какую-то злость. Конечно, я никогда не была ангелом и за свою не такую уж и короткую (всё-таки почти тридцать лет) я много чего натворила, — но среди моих преступлений не было ровным счётом ничего такого, чтобы меня сначала огрели по голове, а потом повезли в Хелген на казнь, в которой я только чудом избежала «своего» места.