Почему-то мне казалось, что теперь весь Вайтран только и будет, что судачить о моей выходке, — но нет. То ли никто и правда не узнал и не понял, что это была я, — первый шок и стыд прошли и я наконец смогла рассуждать логически. И в мою умную и теперь уже больше не косматую голову стали приходить вперевалку и гуськом исключительно умные мысли.
Во-первых — с чего я вообще решила, что кто-то узнает в лохматой образине двухметрового роста аккуратную и симпатичную имперку? Если подумать, я похожа скорее уж на серую мышку, чем на серого волка! В смысле, — неяркая, тихая и спокойная. И как вообще, глядя на меня, можно подумать, что это я тогда с упоением то ли грызла, то ли ломала ворота, а потом прыгала по крышам, и в конце-концов решила полетать? Правда, как в песне, — «а потом он взлетел, как взлетала она, но не вверх, а вниз»…
Но всё-таки.
Если в таком непотребстве методом научного тыка обвинить или заподозрить именно меня… то почему вообще не любого жителя города, за исключением детей? Ну, и самого ярла. Потому что вряд ли ярл опустится, вернее, поднимется на задние лапы до такого, — скакать сереньким волчком по вверенному ему городу. А детям и без этого не бывает скучно.
То ли дар звериной крови, попавший мне в качестве подарка и вообще добавленный по ошибке — не, ну а чо, как говорится, в нашем мире могут подарить щенка или котёнка без разрешения, а в суровом мире Скайрима могут дар оборотня подарить, типа, подари ближнему своему то, что любишь ты сам, и предположи, что он сюрпризы очень любит — то ли что-то ещё, но я почувствовала, что есть что-то такое, что осталось между мной и эльфом в виде недосказанности.
Недосказанности огромной и толстой, как хоркер, а то и просто невыносимой — и тяжёлой, как могильная плита. И если я ничего этого не помню, это не значит, что ничего и не было.
Я незаметно обернулась в сторону Марена — и убедилась, что да. Что-то такое есть. И теперь он страдает, причём, судя по всему, сильно — и безмолвно. И что само по себе оно не забудется, не рассосётся и не пройдёт.
Эх, был бы на его месте Петруха, мой бывший любовник из прошлой жизни, он бы и минуты страдать не стал бы. Полез бы с требованием объяснений, потом пригрозил бы дать в морду, потом сам бы и получил… И мы бы сразу поговорили и всё выяснили — и тут же помирились бы, а наутро дружно и гармонично страдали бы от похмелья. И лечились бы стаканчиками и стопочками, сигаретами и холодным рассолом, потому что когда любишь кого-то, всегда разделишь его участь. Кто это, интересно, сказал? Может, Булгаков? Только вряд ли он имел ввиду именно утро после бухла.
— Марен… — начала я, и данмер дёрнулся, как от удара или от испуга, и воззрился на меня так, словно ждал решения своей участи.
Отчего-то стало жутко. Огромные мурашки, размером с меня-вчерашнего оборотня, встали плечом к плечу и бодрым галопом проскакали по спине. Интересно, что я вчера могла сказать ему такого ужасного? Или сделать? Неужели… да нет, не может быть…
… перед глазами, как живой, встал горящий Хелген. И застонали человеческим голосом старые стены тюрьмы, в которой юная попаданка Маша искала Довакина, великого и могучего героя древности и легенд. Странно всё-таки говорить о городе — «живой»… Но раньше-то там была жизнь! Жаль только, что нашей, равно как и всех казнённых по-быстрому и впопыхах, жизни там не было. И снова, двигаясь, как свежезабальзамированные драугры, вышли, не замечая меня, палач и его помощник, переговариваясь о таких непотребствах, что, казалось, проживи я хоть сто лет, а всё равно помнила бы те моменты до самой смерти.
Мне казалось, что я всё забыла…
А теперь мне кажется, что я всё вспомнила.
А теперь я подозреваю себя в подлости и в предательстве. А что, если я угрожала своему другу, причём самому лучшему, искреннему и единственному, который вдобавок был несравненно лучше меня самой, возвращением к истокам, в смысле, к той самой ситуации, когда он, например, томился в тюрьме в ожидании своей незавидной участи?
Может, мы с ним обсудили то, почему он меня, например, так долго боялся, а я взяла, да и… Нет, не верю. Сама себе не верю, что могла бы вообще придумать такое. Хотя… как могло быть пьяное предательство, если ни Мария, ни Амалия вроде бы никогда предательницами не были? Да и предпочитали шутки, пусть даже и несмешные и неуклюжие, но неопасные и неранящие? Или это всё волчья кровь виновата? Ну, не зря же говорят «волки позорные»?
Вздрогнула Земля, сочувственно отзываясь моим воспоминаниям, и там, в далёком прошлом, на крышу полуразрушенного здания присел дракон. И наши взгляды встретились. Мерзкая рептилия одобрительно кивнула и улыбнулась, растягивая огромную пасть в кошмарной улыбке.