Отчего-то перед внутренним взглядом возникла картинка с изображением женской одежды, надев которую, женщина становилась виноватой уже по определению, я когда-то такое в Моршанске видела. «Во что ты была одета?» — гласил плакат. Про то, что моя история про «что ты пила?» вообще-то с того же плаката и из той же оперы, я почему-то предпочла не думать. Значит, как говорится, «а это другое», разве нет?
Повисло ошарашенное молчание.
Молчание, к которому я только могла добавить своё собственное, а разбавить мне его было абсолютно нечем. Да и вообще, чем Стаю ругать, пусть Кодлак тогда и меня тоже за компанию ругает.
«Виктимблейминг, Машка, — это обвинение жертвы. — произнёс в голове голос моего приятеля-мента, с которым мы когда-то, давным-давно, тоже хорошо и душевно посидели. Нет, не напивались, а просто сидели на скамейке около дома — Когда все обвиняют жертву в произошедшем с ней — или когда она сама себя чувствует виноватой за то, что пострадала.»
Да-да, уговорил, Витёк, я теперь… как это назвать… скайримская жертва-оборотень. Суровый моршанский мент теперь и до скайримских оборотней докопался, и явно не ради звёздочек на погонах. Ну, сказала, вернее, подумала, ну, признаю… А теперь-то что? Теперь стоять и слушать, потирая ручки или лапки, как Стаю ругают, причём за меня? Интересно, и почему только у меня и здесь ничего по-нормальному не получается, — ни жертвой быть, ни оборотнем, ни тем и другим одновременно? Может, потому, что я по натуре скорее уж пацан, женщина-мальчишка, чем красна девица, вечно ждущая своего рыцаря, — а мужчины в большинстве своём, как известно, не многозадачны? Про то, что Машутка вообще, как бы это сказать, временами вообще не задачна, я предпочла вообще не думать.
— Мария, а ты хоть что-то помнишь из того, что происходило… — надо же, даже Кодлак запнулся, подбирая слова! — Ну, потом, когда ты приняла дар крови, но ещё не поняла этого и не узнала, что ты делала последнее, оставаясь в человеческом теле?
Так-так… Они, что, решили здесь публичный процесс устроить по поводу моей… Блин, по поводу моей попытки изнасилования Марена, неудачной со всех сторон и во всех смыслах этого слова?
Постепенно тьма, вызванная в сознании и памяти всем мёдом, выпитым в тёплой компании Соратников Круга и наших с Мареном спасителей, а также волчьей кровью, блуждающей в моей крови, рассеивалась, и воспоминания вернулись.
Оставалось только радоваться тому, что когда я превращалась в вервольфа в игре и тоже время от времени видела загрузочный экран, ничего такого уж интересного там, за кадром, не происходило. Не думаю, что там было что-то добавлено разработчиками; в жизни же загрузочного экрана не было. Было только то, что у меня временно отключилось человеческое сознание, в то время, как начинало пробуждаться волчье. Правда, подарочную шубку — вот, спасибо, Эйла! — я тогда ещё примерять не начала, поэтому…
Ох, ты, блин… Поэтому лезть к Марену, мягко говоря, обниматься и целоваться я начала ещё, будучи гуманоидом, потому что если бы полезла, будучи уже вервольфом — ну, как говорилось в одном фильме, «пока человек жив, всегда может быть ещё хуже».
Я представила себе, вернее, попыталась представить — но содрогнулась и спешно открыла глаза, поняв, что больше всего на свете боюсь уже не монстров под кроватью — они-то как раз нестрашные, их ещё маленькая Маша приучила ходить по струнке и не хулиганить — а вообразить, каково это, когда тебя с явными и двусмысленными намерениями валяет по земле двухметровая лохматая и клыкастая тварь, это кошмар тот ещё.
Зверь — есть зверь, тем более, что превращение не только первое, но и вообще неожиданное. Хорошо ещё хоть, что я быстро пришла в себя и начала промаргиваться, будто сработала внутренняя сигнализация, вытащившая меня из омута подготовки к трансформации и напомнившая, что что-то я, Амалия-Мария, совсем уж того. Озверела. Правда, гуманоидом я тогда уже была, мягко говоря, «у себя, но не в себе», а потому никак не могла отвечать за свои действия. Я ведь тогда запомнила только то, что мне стало как-то жарко, плоховато, душно…
Я тогда посмотрела на своего друга, моргнула, зажмурилась — и когда отжмурилась обратно, то поняла, что что-то прошло мимо меня. И первым делом начала агриться на Соратников, решив, что это они здесь чего-то лишнего себе позволили. Ну, не могла же я подумать на саму себя, верно? Ну и стыд… стыд дважды — и на мои чёрные волнистые волосы, и на мою серую косматую шкуру. А всё-таки — вот такое вот невнятное… чмо позорное такую шальную императрицу назвать человеком как-то язык бы не повернулся.