Конечно, меня убить стоило… кое-за что, сейчас про это долго рассказывать; ну там, волосы повыдёргивать, глаза выцарапать, пасть порвать и моргалы выколоть, — но не отрубать же голову, в самом-то деле? С другой стороны — я не просила делать из меня попаданку, чтобы потом мою бессознательную тушу таскали, как у нас в Матросском магазине грузчики таскают мешки с мукой.
«А что, генерал Туллий тебе не… не того?» — оптимистично для текущей локации и ситуации внутренний голос, в котором я без труда узнала свой. Не в том плане, что это подумала именно я, стоя в позе спускающегося к водопою оленя и вглядываясь в темноту подземелья, оказавшегося гораздо больше, чем его игровой аналог, просто этот внутренний голос принадлежал мне, а не этой исчезнувшей при непонятных обстоятельствах Амалии.
Себя я знала уже много лет, — а Амалию Мид, в чьём теле я оказалась каким-то непонятным образом, я никогда в жизни не видела. И в данной ситуации искать хотя бы осколок зеркала было самым последним делом, на которое у меня были силы и время. Тем более, что в моём Скайриме никогда не было никаких зеркал.
«А Туллий-то красавчик…»
Можно смело сказать, что он не только красавец мужчина, но ещё и сильный, смелый, рассудительный и надёжный. С таким бы я… хоть на казнь в Хелгене поехала бы. И оставалась бы рядом с ним до конца, потому что он меня не посмотреть на бойню хотел рядом с собой оставить, и не в воспитательных целях, а чтобы со мной ничего не случилось.
Темнотой, — примерно такой, какую я давным-давно видела, вернее, не видела в подвале в селе Мутасево, когда мы с сестрой спускались туда за картошкой, — вот чем встретили меня более укромные и глубокие внутренности Хелгенской тюрьмы. Пахло чем-то… трудно идентифицируемым и запоминающимся, потому что ни на что не похожим. Рискуя вновь ощутить уже знакомый приступ тошноты, я подёргала носом, как кролик, втягивая воздух с целью обнюхивания, раз уж я пока почти ничего не могла различить.
Словно в напоминание о деревне Мутасево, картошке и подвале, тюремное подземелье то ли подтвердило мои догадки, то ли охотно подыграло попаданке в Скайрим, причём в чужое и полностью незнакомое тело. Да, пахло именно погребом, плесенью и картошкой… или каким-то другим корнеплодом. А также землёй, мышами и… тем, чем у нас в погребе никогда не пахло: а именно — нечистотами и кровью, а также — смутной догадкой о том, что вряд ли здесь когда-то делали генеральную уборку и проветривали помещение. О дезинфекции помещения, чтобы никто ничем не заразился, в этом дремучем времени тоже не слышал никто. Или эти два только что вышедших тюремщика правда думали, что для тех, кто всё равно скоро умрёт, уже и стараться не нужно?
Выходило как-то грустно. Вздрогнув то ли от сырости, то ли от ощущения того, что сильнее всего в этой тюрьме был запах безнадёжности, как в отделении для смертельно больных, я поскользнулась, замахала руками, когда мои ноги разъехались на сырых каменных плитах, неожиданно легко обрела потерянное равновесие, постыдно взвизгнула, как псина, которую злой хозяин пнул под зад, и выпрямилась, присматриваясь к окружающей и начинающей уже рассеиваться темноте. На нервах помянула вполголоса недобрым словом и Алдуина, и Ульфрика, и палача, и «заплечных дел мастера», и даже злокрысов, которые вполне могли здесь быть. Не ожидала же я встретить здесь милых сереньких домашних мышек-полёвок, в самом-то деле?
— Мда… Никогда не жди от жизни ничего хорошего. — мрачно я напутствовала сама себя, спускаясь по лестнице и оглядывая подемное логово местных любителей всяких чистосердечных признаний. — Первое правило любого уважающего себя попаданца в Скайрим. И неуважающего тоже. — прибавила я, почему-то не беспокоясь о том, что что-то мог бы меня услышать.
Может, мне стоило промолчать и продолжать тихонько красться, но… то ли я пережила слишком много сильных потрясений за такой короткий отрезок времени, то ли во мне сломалось что-то, наделявшее меня качествами и чертами, которые должны быть у любого здравомыслящего человека, но в тот момент звук моего собственного голоса как-то успокаивал меня. Как в далёком детстве, когда в ответ на моё признание, что я боюсь темноты, родители послушали меня — и на ночь стали забирать ночник из моей комнаты, предварительно закрыв дверь детской на ключ. Таким образом, считали они, я должна была избаваться от глупых страхов и детских капризов, из-за которых я потом вырасту совсем невыносимой, если родители не будут вовремя со мной бороться.