«А что, если сейчас безумный «папенька» меня здесь завалит? — мелькает непрошенная мысль — Не думаю, чтобы Фарвил справился с ним один! И потом, что он потом будет делать один, без меня? У него ведь, кроме меня, лохматой серой бестолочи, никого нет! И здесь я проблемы на свой хвост нашла; но мой друг-то при чём?
«Нет, умирать мне ну никак нельзя!» — думаю я и чувствую прилив сил.
Казалось, страх за моего друга если и не вылечил все мои раны, то хотя бы сработал, как мощное обезболивающее, и я снова была готова к бою.
Марен, бледный до синевы, — главное, что живой и вроде как невредимый, — боязливо выглядывает со стороны лестницы, и трясущимися руками пытается сотворить какое-то заклинание. Сейчас он слишком, опасно близко к вошедшему во вкус «папаше», и если…
От этой мысли, — к счастью, незаконченной, — мне всё равно становится жарко, так, словно по моей потрёпанной и драной серой шкуре пробежались язычки пламени.
… если этот старый сумасшедший сейчас отвлечётся от меня, он ведь ближе всего сейчас не ко мне, а к Марену; и если он и правда решится напасть на него, — сейчас ему будет проще, чем тогда, когда он был в человеческом обличье. Ему и меча не нужно будет; а, кстати, где он сейчас у него? Не в шкуре же он его где-то спрятал, ведь меч — это не блоха! Да и нет у вервольфов никаких блох!
Подумала — и сглазила.
Потому что медленно, как в замедленной съёмке, Эмбри поворачивается к моему другу.
И их взгляды встречаются.
Я пытаюсь броситься вперёд — и совершенно некстати тело пронзает острая боль. Взвизгнув от неожиданности, как обычная собачонка, я шлёпаюсь на бок, который, судя по ощущениям, чувствует себя довольно скверно. Интересно, как я потом буду превращаться обратно в человека — и не убьёт ли меня такое превращение? Потому что вервольф-то, как ни крути, гораздо здоровее человека будет! А если я сейчас даже на четырёх лапах ближе к царству Хирсина, чем к миру живых, что же со мной в человеческом облике произойдёт?
Фарвил, заметив, что я временно выведена из строя, да и к тому же, нахожусь непозволительно далеко, пятится назад, скользя и оступаясь на ступеньках. «Папаша» уже приготовился для последнего броска, когда я, проклиная ту самую секунду, которой мне не хватает с того самого момента, как мы пришли в дом Эмбри и нашли его дневник, старательно забываю о физической боли и бросаюсь вперёд.
Было бы дело в игре, — я бы увидела, как на весь экран расцвела роскошная огненная вспышка, за которой не видно абсолютно ничего. Теперь же ощущения были гораздо более мерзкими и противными, — уже потому, что я была не в игре, а присутствовала здесь лично. Но одно оставалось общим, — на несколько секунд я, казалось, потеряла зрение, только почувствовала, как меня обдало нестерпимым жаром, от которого на мне затлела шерсть.
Казалось, что тот самый огненный шар, направленный в меня Мареном тогда, в темнице Хелгена, и благополучно разбившийся о каменную стену, всё-таки отлетел от неё бумерангом и нашёл меня спустя долгое время.
Глухо рыкнув, я пячусь назад и не чувствую под собой пола. Или то, что без конца качается в разные стороны и то взлетает, то падает вниз, это и есть пол? Оглушённая и полуослепшая, я села и начала кашлять и трясти головой. Вонь стояла такая, что я пожалела о своём новом хорошем обонянии, потому что запах стоял просто невыносимый. Но в то же время он казался мне… приятным?
Наконец дым немного развеялся, и я смогла увидеть Эмбри, полуоглушённого и валяющегося огромным комом дымящейся шерсти в углу. Я ожидала чего угодно. Например, почувствовать смрад палёной роговицы, сладковато-тошнотворную вонь горелой плоти, отвратительно-свежий, металлический запах крови, как тогда, по дороге в Вайтран, когда я сжигала тела убитых мародёров и солдат, но вместо этого я унюхала что-то гораздо более привлекательное.
Еда! Это была еда. Более того, — все присутствущие здесь, в доме, были едой. Потенциальным обедом или ужином для тяжело раненого вервольфа в моём обличье, пострадавшего в бою.
И снова моё сознание раздвоилось.
Звериное чутьё подсказывает, что есть один способ восстановить если не всё потраченное здоровье, то хотя бы большую часть, и это будет… Нет, нет, нет! Даже думать не хочу! Но оборотень в моём лице, вернее, морде, инстинктивно принюхивается и к валяющемуся Эмбри, и к Марену, забившемуся в угол.