— Марен, я сейчас попробую дать тебе выпить зелье, — сказала я, наклонившись к своему другу, — а потом найду способ сделать так, чтобы мы выбрались отсюда. Сейчас уже скоро ночь, и никто не должен будет нас увидеть.
Про то, что где-то здесь мог ошиваться и сам потерявший не только страх, но и всё остальное «папаша», я предпочитала не то, что не говорить, но и вообще не думать. Очень не хотелось верить, что по Ривервуду средь бела дня, да и средь тёмной ночи, так уж просто разгуливали вервольфы. По крайней мере, в виде того, кем они, по сути, и были.
С горем пополам напоив своего друга зельем, оборачиваюсь — и вижу открытую дверь в подвал. Смотрю внимательно, не веря собственным глазам, потом протираю их — и теперь уже не верю своей голове. Так, мне кажется, или здесь кто-то есть? Кто-то… живой?
Ну, насчёт живого — это я явно погорячилась, потому что я помнила, как выглядели в игре драугры и скелеты. Так вот: тот, кто был заперт в этом подвале, определённо имел в роду и тех, и других. Ну, не могут живые существа вот так выглядеть! Или...могут? Что за кладбище такое у старого Эмбри? Что за секреты? И чего ещё я про него не знаю?
Не успеваю отойти от шока и слышу, как наверху открывается дверь. Причём это был явно не Эмбри. Ну, не думаю, чтобы хозяин, так нагло выкусанный и выгрызенный из собственного дома, так покорно ушёл бы из него, как заяц из своего домика в известной сказке! Нет, шум от открывания двери настолько тихий и осторожный, что надо было быть оборотнем, чтобы расслышать этот звук.
«Да уж. Была у зайчика избушка, а потом выяснилось, что выгнала его из избушки отнюдь не лисичка, и что зайчик-то был не так прост, как кажется.» — подумала я, оборачиваясь в сторону незнакомца, так и замершего памятником самому себе и словно светившемуся в темноте, настолько у него была белая кожа.
Не знаю, видит он меня или нет, но я даю ему знак молчать и сидеть как можно тише.
Потому что теперь, когда я некоторое время больше не смогу превращаться, а рядом мой раненый и бессознательный друг, я понимаю, что сражаться уже не смогу. Но и надежды на то, что таинственный ночной гость просто извинится и уйдёт, у меня почему-то нет. Отступать? Но как - и куда? Тем более, что уйти одна я отсюда не смогу, да и просто так не уйдёшь тоже. Казалось, будто теперь разнесённый дом Эмбри, погрузившийся тем временем в ночную темноту, стал для меня средоточением всего на свете, в том числе и жизни, и смерти.
— Во имя Восьми! — тихо произносит кто-то наверху, и свет далёкого невидимого мне факела истерично мечется, словно при попытке к бегству — Так она… Она умерла?
Глава 27. «Зови меня Хозяин»
Остывал пыл сражения, и вместе с ним, казалось, ослабевала и моя решительность, а с ней — и способность действовать.
Больше всего хотелось просто закрыть глаза, — но чутьё подсказывало мне, что как раз-таки закрывать глаза и нельзя. Хватит здесь и без меня тех, кто или лежит с закрытыми глазами, или просто в непонятном состоянии, хотя бы психологически.
А всё же, как так получилось, что «папаша» кого-то в подвале запер, и никто его пленника не хватился, никто не освободил его раньше, и не искал — и по самому Эмбри и нельзя было сказать, что он на такое был способен?
«Ну, ни у кого ещё на лбу не было написано, на что он способен, а на что — нет. — ехидно сказал внутренний голос — Зато теперь ты точно знаешь, кто он такой. А всё сразу можно только в книжках прочитать. Но и там то же самое: читатель уже всё знает или догадался — а герой и понятия не имеет, что там давно известно всем остальным.»
Ну, написано — не написано, а оставаться здесь и ждать непойми чего было нельзя. И смерти подобно, хоть и не моей, что ещё хуже — и просто глупо и бесперспективно. Надо действовать, — делать хоть что-то, через «не могу», через «нет сил» и через невозможное. А самое трудное будет — действовать через «не умею» и «не знаю».
«Как бы здесь сейчас кое-что другое не остыло. — то ли шепнул, то ли прорычал внутренний голос. — Нашла время, чтобы девицу в беде изображать! А ведь, когда рядом нет рыцаря, степень беспомощности девицы-красавицы снижается сам собой.»