В одежде тогда присутствовал минимализм, — ещё и потому, что друг друга первые люди всё-таки не стеснялись, а Бог, как ни крути, всё равно и так и так уже видел их голыми и со всех ракурсов. Так что это всё змей-гурман им всякую ерунду наплёл, первые люди к ней ещё не привыкли, — ни доверять чужим и первым встречным, ни скрывать что-то от того, кому ещё вчера могли рассказать всё, что угодно, хотя бы во время той самой дневной прогулки. И ещё, — я так и не поняла, откуда змей мог узнать хоть что-то про яблоко: змеи ведь яблоки не едят? Ага, а ещё они не разговаривают. Может, раньше они и разговаривали, и яблоки ели.
— Маша, ты меня слушаешь? Ты меня слышишь? Заяц, ты меня слышишь? СЛЫШИШЬ?! Да слышу, слышу… Мама, врачи говорят, что с детьми надо всё время разговаривать.
Сквозь обычную медицинскую марлечку я чувствую, как ненавязчиво и мягко прилегает к телу фланелька, которую моя мамочка всегда стирала только детским мылом — и только вручную. Лёгкое, словно летнее и полуденное тепло, приятно обволакивает эту самую младенческую попку, к тому же, как вскоре показала практика, охочую до всякого рода экспериментов, проверки границ допустимого и новых ощущений, поэтому когда во рту перекатывается и приятно елозит что-то большое, воздушное, как дуновение ветерка с кухни, нежное и сладкое, за чем-то идёт что-то другое, во что приятно утыкаться носом, я решаю проверить одну из своих только что появившихся догадок. То, что сейчас лежит у меня во рту, очень сладкое и вкусное; а что, если оно таковое на вкус и само по себе, независимо от того, что оно даёт?
Недолго думая, я решаю проверить свою догадку. Если мне повезёт, я смогу заполучить это самое нежное и мягкое насовсем, это было бы гораздо приятнее той гладкой и скользкой штуки, которую мне так часто суют в рот; мне было бы гораздо приятнее. Как я узнала гораздо позже, самые сильные мышцы в организме человека находятся в челюстях; моя мамочка заподозрила об этом гораздо раньше.
Почему я тогда не заплакала? Наверное, сначала не было причины, потому что мне было уютно, хорошо, тепло и комфортно, сытно и вкусно. Потом — я так сильно удивилась новому, никогда раньше не испытанному ощущению, от которого, казалось, сжалось, обожгло, заколыхалось и заболело всё, — в ножках до колен и животик вокруг пупка, а не только сама попка. А потом уже было слишком поздно, и плакать было не из-за чего.
Я внимательно и пристально смотрела на свою маму, которая только что сделала что-то такое, чего раньше никогда не делала. Интересно, для чего это было нужно? Наверное, это было для моего блага, раз она это сделала. Я внимательно смотрела на неё неожиданно разумными взрослыми глазами — и пыталась понять, что это произошло и каково было его назначение. На какой-то короткий миг стало жалко, — не больно, и не себя, а только то, что я перед этим хотела отделить от того большого и мягкого, что закрывало обзор, чтобы была возможность всё время сосать это. А что, если я сейчас почувствовала то, что только что сделала сама?
«Замри, сожмись, осмысляй, запоминай, храни всё в себе, оно всё только твоё», — впервые прошептал мне мой будущий характер, пока ещё только на уровне инстинктов. Именно он и не позволил мне тогда заплакать, даже несмотря на то, что мне было всего несколько месяцев от роду. Должно быть, тогда я впервые почувствовала, что иногда могу не доверять своей матери, а чтобы снова поверить ей, мне нужно самой решить это — но в какой момент и почему я выросла потом недоверчивой? Замкнутой, закрытой, бессердечной, непослушной, грубой, даже не ведущей дневник, чтобы взрослые смогли там в моё отсутствие всласть покопаться — и такой упрямой, что до меня не мог пробиться даже частный психолог, к которому меня обманом отвели в подростковом возрасте, когда я этого не хотела сама?
Я бы ни за что не пошла к психологу, если бы меня об этом предупредили заранее, — вот поэтому взрослые меня и не предупредили. И я, наверное, к их великому сожалению, была уже не в том возрасте, когда меня ещё можно было хватать, тащить и держать, — причём исключительно для моего же блага. Я уже не помню, что именно и когда там происходило, — но не люблю толпу, толкучки и давки, мне не нравится. когда меня обнимают — а из объятий мне хочется вывернуться, как из клинча. Не удивлюсь, если бы выяснилось, что большую часть детства меня вообще продежали связанной где-то в подвале огромного родового замка. Подростковый своеобразнй юмор, которым я пожадничала и ни с кем не поделилась.