Интересно, это у них коллекционные вина такие — или в те времена о таких заморочках ещё не слышали, и означало оно только то, что вино долго стояло в подвале, где никто и никогда толком не убирался?
— А такой красавчик, что жизнь продолжается, дочка. — сказал тот, кто, очевидно, был моим дедом.
Я его, ясное дело, знать не могла, — потому что это, судя по всему, были воспоминания Амалии. И я почувствовала, как фантомную боль, отголоски чувств дочери императора: она, судя по всему, очень сильно любила стариков. И они её любили тоже.
— Потом ты своего императора забудешь, Брина. — продолжала старушка.
И это слово — «император» — прозвучало на берегу холодного моря, под ветром и изредка падающим снегом, как-то странно, тоскливо — и с ностальгией. Словно кто-то упомянул коллекционную розу или оранжерейное, тепличное растение на Южном полюсе.
— … и найдёшь себе кого-нибудь другого. — продолжила бабушка Амалии — Лучше или хуже, моложе или старше — не знаю, но одно я знаю наверняка: твой новый избранник будет не таким опасным, каким был этот.
— Да ладно тебе, бабуль! — Брина, мать Амалии, тряхнула волосами, подвязанными чем-то вроде косынки, только более плотной и на какой-то другой манер. — Ничего он мне не сделает. А что будет с моей жизнью — решать буду только я. Женщина вообще всегда найдёт ответ на любой вопрос и выход из любой ситуцации, если хорошенько подумает об этом.
— Какая у нас умная внучка, правда, Волчонок? — старушка с любовью посмотрела на старичка и они нежно обнялись, что было хоть и странно, но трогательно. — И правнучка тоже такой умной и хорошей растёт… иди сюда, Амалия! Что ты хочешь, доченька?
«Значит, эти любящие друг друга муж с женой — не родители Брины Мерилис, матери Амалии, а её дед с бабкой! — подумала я — Хорошо, что они так любили друг друга… а может, и любят, если и сейчас тоже живы. Значит, Брина рассталась с Титом Мидом, или просто ушла от него… но он ведь должен был знать, что у них родилась дочь — или нет? И чем, интересно, отец Амалии был опасным? А это прозвище, «Волчонок»… выходит, прадед Амалии тоже был оборотнем — или она просто так называла его? И там нет никакого смысла, а это просто ласкательное прозвище, как любое другое? В моём мире ведь могли ласково называть мышонком или зайчиком, и оно совершенно ничего не означало!»
«А ещё — брак, это поистине волшебная и магическая вещь. — поддакнул внутренний голос, на этот раз уже мой, в этом не было никаких сомнений — Женятся зайчики и кошечки, а разводятся — козлы и коровы.»
Но красивая и почему-то грустная сценка из воспоминаний Амалии не закончилась, и продолжалась ещё, оставляя после себя лёгкую и светлую грусть, почему-то непонятную, но щемящую. И я не могла понять, чья это была грусть; но то, что я теперь определённо не только на чужом месте, но и постепенно там обживаюсь, было совершенно ясно.
Похоже, маленькая Амалия подошла к сидевшим за столом прабабке и прадеду и дед посадил её к себе на колени, после чего дал кусок какой-то выпечки. Может, это и был тот самый легендарный сладкий рулет? Правда, понять, каким именно он был на вкус, мне не удалось, потому что в воспоминаниях, особенно, чужих, такой вещи, как вкус, нет.
Где-то за каменными стенами сада шумело море и дул ветер, но я этого не чувствовала.
Конечно, там было всё, — запах табака и мёда, огромных нежно окрашенных цветов, растущих над самой оградой и трепещущих на ветру, мне должно было быть холодно и должно было пахнуть морем и солью, и я должна была чувствовать голод или сытость, и вкус сладкого рулета…
Должна была чувстовать и любовь к этим, ещё крепким, старикам, которые то ли пришли в гости, поняньчить правнучку, то ли просто жили по соседству, — но я испытывала к ним только лёгкую зависть и уважение.
«А не это ли чувствуют привидения? — некстати подумала я — Они видят всё то же самое, что и мы, но не чувствуют больше ничего. У них и воспоминаний-то своих почти не осталось, только обычный, нормальный призрак должен помнить, как именно он умер или погиб, а я совсем не знаю, как именно погибла Амалия. И поэтому я не могу знать и чувствовать то, что в тот момент знала и чувствовала она. Мы-то с ней всё равно не один и тот же человек!»
Да я и свою же собственную смерть в своём мире банально проспала. Помню только, что я уснула в автобусе по дороге на работу, — а проснулась уже на лошади генерала Туллия по дороге на хелгенскую казнь. Хорошо хоть, мне достаточно повезло для того, чтобы я неплохо так устроилась, пусть даже и посмертно.