А так ли это плохо? Знала бы и помнила всё — тогда мне бы снились кошмары и прочая дрянь, без которой не может, скорее всего, обойтись ни одна гибель, а так я помню относительно нормальные и даже временами хорошие вещи, к нашей гибели не имеющие никакого отношения. Может, именно поэтому я и могу время от времени вспоминать то, что знала и умела Амалия — и чувствовать себя по-настоящему живой?
— Брина! — позвала бабушка — Брина, принеси девчонке что-нибудь тёплого! — позвала… прабабушка?
— Бабуль, а тебе что-нибудь принести? — мать вышла из дома, неся в руках какой-то свёрток.
— Нет, у нас с дедом всё уже есть и нам и так тепло, правда, Волчонок? — улыбнулась старушка — Так что там теперь точно холодно не будет. А когда ты теперь поедешь в Сиродил? Или передумала?
— Бабуль, — Брина положила то, что принесла, на стул, и собиралась убирать со стола, — легионеры никогда не передумывают, не сдаются и не отступают. Так что я обязательно сделаю то, что решила, и мне никто и ничто не помешает.
— А мы, Амалия, — произнёс дедушка, внимательно глядя в глаза… мне? — мы из тех, кто всё и всегда делает по совести. И кто не предаёт и не бросает своих. Кто не терпит поражение и не отступает.
— Да ладно тебе, Волчонок! — смеётся прабабушка — Девчонка ещё маленькая, забудет, или не поймёт… Потом ей всё расскажешь.
Дед улыбался, но его глаза всё равно оставались серьёзными.
И он смотрел так, словно видел в далёком прошлом в глазах своей правнучки далёкую и ещё не пришедшую иномирную душу попаданки.
«Э-э… Я, конечно, не знаю, как вас зовут и где вы сейчас, может, вы живы, и может, уже умерли… Но я вот здесь случайно услышала ваш разговор и увидела, как вы хорошо с внучкой общаетесь, и правнучку любите… короче, ваша правнучка тепнрь — это я. Она погибла, отправляясь на задание, или как это правильно назвать, — короче, её убили около Чёрного Брода, а я погибла в далёком мире и даже не в Нирне, и теперь, короче, она — это я. Что бы вы мне теперь посоветовали? Конечно, я и вам никто — и к себе домой я тоже уже не вернусь. Дом-то есть, только меня там больше нет. И тела нет, куда можно было бы вернуться».
Интересно почему так сложно разговаривать сквозь время — и с тем, кто не факт, что может услышать, и неизвестно, жив он ещё или умер?
В воспоминаниях Амалии прадед всё так же серьёзно смотрит в глаза правнучки, предположительно ещё маленького ребёнка, — и мне начинает казаться, что старик на самом деле знал, что именно может произойти потом.
Но как он мог это узнать — и что это всё вообще означало? Почему он ничего не сказал тогда — понятно, не скажешь же такую жуть и чушь маленькому ребёнку! Да за такое в маразме обвинят, и с правнучкой видеться не позволят.
И внучка тоже откажется приходить. Сумасшедший дед, который наплёл с три короба про будущую смерть правнучки и испугавший ребёнка, — кому это нужно?
А вот если бы мне встретиться с ним теперь, и поговорить… Опять-таки — надеясь, что старика инфаркт не хватит. И инсульт не разобьёт. Как же оно всё сложно-то, в самом-то деле! Но никто вроде и не обещал, что будет просто хоть что-то.
Но нельзя было не отметить, что старик-то был далеко не дурак, и добрый человек, пусть даже и оборотень. Слова хорошие, принципы — тоже, надо будет и мне тоже их помнить, и на практике применять.
Видение, или воспоминание Амалии Мид, закончилось, оставив после себя лёгкую грусть — и сожаление о том, что всё это, когда бывшее чьей-то явью, теперь уже закончилось навсегда, окончательно и бесповоротно. И никогда ничего этого больше не будет.
Но всё это — в реальном мире — и моя ошеломлённость, и попытки понять и решить, что произошло и за что теперь браться, и само видение-воспоминание, заняло на самом деле минут пять, не больше. Вот только вспоминать подсмотренное или увиденное, пришедшее из чужой жизни, оборвавшейся так нелепо, мне придётся, скорее всего, или очень долго, — или даже целую жизнь.
Не будет этого дома на берегу океана или моря, не будет этих уютных семейных посиделок и мечты Брины Мирилис о том, что всё будет по её планам, потому что легонеры не ошибаются и не сдаются…
Ну, или почти никогда. Не будет и дочери и правнучки, потому что на её месте теперь оказалась совершенно другая женщина, которая мало того, что раньше Амалию и в глаза не видела, но даже понятия не имела, что та вообще существует.
А что останется? Память о том вечере, который почему-то отдавал в сердце чем-то неуловимо-приятным, да и вообще, вспоминать такое будет более чем приятно, хоть это и произошло не со мной. А ведь, по факту, ничего не было в том вспоминании: ни тепла и ни холода, ни вкуса сладкого рулета и ни каких бы то ни было запахов. Да там и были абсолютно чужие люди, о существовании которых я раньше и не подозревала, не говоря уж о том, чтобы любить их.