Я прикрыла глаза и задумалась, сжимая в одной руке поводья, а в другой — сырую картофелину. Вообще-то, я хотела взять в качестве фонемы человеческо-лошадиного разговорного языка морковку… или лошади и сырую картошку тоже едят? Или нет? Надо было бы в таком случае хотя бы яблоко, но яблоки лежали в какой-то сумке, прямо как у дачницы, собравшейся на летний сезон за город, и перерывать всё только для возможных уговоров одной-единственной лошади мне как-то не хотелось.
Неожиданно я ощутила чьё-то присутствие, причём не только незнакомый запах, но и шорох. Как бы тихо не передвигался тот, кто шёл параллельно дороге, но острый волчий слух и не менее острое обоняние подсказали мне, что там кто-то есть. Я поняла, что мы здесь не одни, но не сразу напряглась, потому что мало ли, кто и зачем может здесь идти! А дорога, в конце-концов, как говорится, не купленная. Да и потом, без конца соскакивать на землю, а потом рыскать по кустам с криками «Стой! Кто идёт?» — это же кроликам на смех. Ну, не думала же я, что здесь мир полностью необитаем?
Кажется, Звёздочка отреагировала раньше меня, ноя для себя объяснила это тем фактом, что она была впереди и у неё был лучший обзор, — но, как бы там ни было, дальнейшее происходило почти одновременно.
Лошадь резко встала и ударила копытом по земле. Вслед за этим раздалось гневное ржание, которое можно было перевести как «Ты, что, совсем уже страх потерял?!»
Затем на дорогу из леса выкатилась какая-то тощая фигура в уже хорошо знакомой чёрной мантии с «принтом»; незнакомец пафосно закричал что-то про то, что ему повинуются все стихии и что всё падёт от его рук.
Я опешила, — а память услужливо подкинула мне следующее воспоминание: ночь, холод и снег, и мы с Мареном, чьего имени я тогда ещё не знала, уходим из горящего Хелгена окольными дорогами, вернее, от тропинки по лесному бездорожью. Отблески огромного костра, в который превратился сожжённый драконом город, жар и вонь горелого и крови, и группа некромантов, идущих к догорающему городу в поисках свежих трупов.
Тогда меня спас Фарвил, — и амулет принцессы Амалии, буквально разорвавшийся у меня на груди и уничтоживший нескольких врагов.
Сейчас же я была совсем одна и помогать мне не станет уже никто.
Глава 29. «Кукла Суок»
Что всегда отличало молодого наследника клана Чёрный Вереск, так это удачливость, помноженная на наглость — и святая уверенность в том, что с кем-с кем, а уж с ним-то точно ничего плохого не случится.
Про то, как один раз кто-то запер его в подвале хижины старой ведьмы, он предпочитал не думать.
И не думал — настолько хорошо, что этот эпизод если и не вылетел полностью у него из головы, то просто перешёл в разряд красочных, ярких, но уже начинающих забываться страшных снов, ночных кошмаров. Он ведь не умер тогда? Не умер. Всё-таки нашёлся кто-то, кто пришёл и спас его — собственно, иначе и быть не могло. Ведь он, Сибби, раньше всегда жил! Он был живым и в безопасности, сколько он себя помнит, с самого своего рождения и по сегодняшний день.
А потом пришли какие-то крестьяне, тупые настолько, что даже его имя никак не могли запомнить. А в таком случае, они и его самого тоже не запомнили, куда уж им! Если тот белобрысый мужик всё время называл его Сигвальдом, вместо Сибби. Его и самого-то небось Рагнаром зовут, Рагнар белобрысый, тьфу, деревенщина.
Но в свете всех последних событий он чуть было не забыл то, из-за чего пришёл к Ривервуду изначально — и что потом длилось и длилось, и словно проходило, как нитка в иголку, только нитка становилась всё длиннее и длиннее. И непонятно, как такое вообще получалось: проделки даэдра, не иначе!
Сначала он, Сибби, пришёл к старой ведьме, живущей в лесу неподалёку от Ривервуда, за той девкой. А дальше и начались какие-то проделки даэдра. Потому что, когда он пришёл, девка умирала, как Восемь святы, — но почему тогда старуха выглядела не расстроенной или обеспокоенной из-за болезни своей воспитанницы и любимицы, а казалась довольной и торжествующей?
Словно ей удалось провести и его, Сибби из клана Чёрных Вересков, и саму смерть? Смерть можно проводить кому угодно, его это не касается, — а вот проводить его, Сибби, не следовало никому.
Мужчина вспомнил, как медленно упала ужё мёртвая старуха и осталась лежать на пороге своего дома, затерянного в лесной глуши, — и содрогнулся. Нет, ему вовсе не было жаль старую женщину, умершую по его вине, просто… Место там было жуткое, происходили в доме старой ведьмы странные вещи, пугающие и нехорошие, — и антураж был соответствующим.