В поисках ответа на вопрос Марен посмотрел вбок — и увидел ещё одного соседа, только тот был крепко связан по рукам и ногам и не мог освободиться, как он ни извивался и ни бился на соломе. Кто-то, везущий его, очевидно, для жертвоприношения, позаботился и о том, чтобы пленник не смог позвать на помощь, потому что его рот был заткнут кляпом.
Эльф отодвинулся в сторону, чувствуя странную скованность во всём теле, но при этом осознавая, что он почему-то не был связан, и закрыл глаза.
Снова.
Вряд ли он сам был в таком уж выгодном положении, хоть и был свободен! Всё равно, он ничем не сможет помочь этим двум несчастным, да и к тому же, таинственный возничий был совсем близко, так что он ничего не смог бы сделать незамеченным.
А может, та, тот или даже те, кто везёт его вместе с двумя другими незнакомцами в лес к какому-то странному месту, отлично понимал, что он только что был ранен, совершенно без сил, да и так и так не может сражаться, а потому его и связывать было не за чем? Про то, что Мария просто не стала бы обращаться с ним плохо хотя бы из каких-то личных соображений, эльф не думал: вернее, такая мысль у него была, но тут же исчезла за ненадобностью.
Чтобы демоны хорошо относились к смертному, которому довелось… да что там скрывать, полюбить одну из них, — смешно. Особенно если этого смертного и любить-то не за что! Конечно, он, Фарвил, никогда раньше не имел никаких дел с обитателями Обливиона, но он никогда не стал бы ждать от них особенного отношения.
Мария сказала, что они скоро приедут, — очевидно, к месту жертвоприношения, — и оставалось надеяться, то даже демоны из Обливиона не смогут так спокойно и запросто убить смертного, к которому до сих пор или испытывали… симпатию, или просто хорошо её изображали. Потому что если это всё было просто игрой даэдра, то эльф не знал, что ему будет больнее всего: умереть если не прямо сейчас, но всё равно в ближайшее время — или убедиться, что его всё равно никто не любит. И что он не представляет никакой ценности ни для кого.
Даже — или особенно — для одной прекрасной девушки, которая когда-то спасла его из Хелгена и которая была лучше всех живых разумных существ, когда-либо живших в Нирне. Возможно, умереть от жертвенного меча будет ещё не так больно.
Глава 30. «А ты меня любишь?»
Мавен Чёрный Вереск сидела на балконе своего дома в Рифтене и смотрела куда-то вдаль, — туда, где заканчивается город и где начинаются поля, подёрнутые, как туманом, золотой осенью.
Она думала о множестве разных вещей, но при этом не могла остановиться ни на одной: должно быть, бокал золотистого алинорского тоже помогал ей в этом.
Мавен вздохнула: как-то так сложилось в последнее время, что ни на кого нельзя было положиться, никто и ни с чем ей не помогал, и если кто и должен был всё делать, так только она сама. Но если раньше ей это или казалось совершенно нормальным, или даже нравилось, то теперь вызывало время от времени глухое раздражение и смутную, щемящую тоску.
Стареет она, что ли?
Стареет в этом большом и богато убранном доме, в окружении роскоши и золота, и с видом на вечный золотой лес за городом.
Или — в поместье Чёрных Вересков, неважно.
В окружении золота, ценных бумаг государственной важности, интриг, сплетен и заказов от Тёмного Братства — и для него же.
Артефактов и переписок, чернильниц и волшебных перьев, то ли верных, то ли насмерть испуганных слуг — и тупых наёмников, которые от нечего делать обсуждают своих девок или охотятся за курицами.
Но нельзя уйти от старости, нельзя убежать от смерти. Можно просто получить отравленнный клинок в спину, можно умереть на бегу.
И жизнь не закончится — это закончится она, Мавен. А когда она закончится, то ни одна звезда не погаснет, и все те, кто был с ней связан и кто так или иначе жил благодаря ей, продолжат жить и без неё.
Потому что, что друзья, что враги, что родные, что чужие — они все живут независимо от нас. И когда мы думаем о важности нашего присутствия в их жизни, мы просто утешаем себя мыслью, что они без нас не обойдутся.
Не проживут наши близкие без нас никак, и уйдут по лунной дороге вслед за нами, окликая даже по дороге в Этериус, чтобы мы, не дай Восемь, не заблудились.
А мы сами или не умрём и будем жить вечно — или же они все умрут вместе с нами. На меньшее мы-то точно не согласны!