Или же ей, Мавен, просто хочется любви.
Хочется, чтобы и у неё тоже кто-то был, чтобы можно было хотя бы в мыслях прижаться к кому-то — и наконец перестать быть сильной. Потому что любой, даже самой властной, сильной и могущественной женщине хочется, чтобы и её тоже любили.
Но у неё больше нет любви. Больше — или просто нет. Да и была ли? Сердце хочет верить, что да; а разум говорит, что нет.
Но зато любовь есть у её дочери, Ингун. И она не сможет обойтись без помощи своей матери. А значит…
Что оно именно значило, — не могла бы сказать даже сама Мавен, но от этого осознания в груди стало как-то тепло.
«Ничего, мы ещё поживём. — подумала она, словно в предвкушении и её собственных тёплых осенних деньков — Мы ещё повоюем.»
Ну, и что, что время идёт — оно точно так же идёт и для молодой Ингун, которая, признаться, тоже не молодеет. А как, если не с возрастом, приходят сила, ум, жажда жизни и точное знание того, что и как делается, на что тратится — и во сколько обходится?
Откуда-то снизу донеслись брань и крики, шум борьбы и звук разбитой слюды.
Послышался звук, словно бежало несколько человек, и их шаги гулко прогрохотали по качающемуся деревянному настилу. Затем послышался короткий вскрик, громкий всплеск, чей-то грубый смех — и всё наконец стихло.
Что там могло произойти? А Восемь знают, что это было: а кто вообще сказал, что все странные, страшные и пугающие вещи происходят только под покровом ночи?
Ночью происходит только то, что не нужно знать никому, — или когда у кого-то есть шанс увидеть вовремя и спастись, поэтому лучше подкрасться и напасть в темноте. А тогда, когда даже ты сам действуешь скорей наощупь, ты точно не промахнёшься.
Внизу открылась и гулко хлопнула дверь.
— Покайтесь! — раздался голос проповедника — Покайтесь и услышьте голос Мары!
Он продолжал говорить что-то ещё, но его голос потонул в грубом смехе и неприличных выкриках.
— Что вы делаете?! — снова послышался голос проповедника, но какой-то растерянный и испуганный — За что?
— Да я этими лис-с-с-стками да-ж-же хво-с-с-ст подтирать не буду! — послышался рассерженный шипящий голос какой-то аргонианки.
А так-то… Что день, что ночь — всё едино. И не все бодрствуют днём, — и не все ночью спят. В Рифтене это знают даже маленькие дети. Те же сироты, например. Хотя…
Нет, Мавен вовсе не была всезнающей, даже в пределах её родного Рифта, но вовсе не потому, что что-то мешало ей всё видеть, всё слышать и всё знать. У неё были глаза и уши повсюду, а некоторые полагали, что у Чёрных Вересков очень длинные руки, но дело было ещё и просто в том, что можно было бы назвать человеческим фактором.
В Тамриэле таких слов не было, — но явление от этого не пропало. Да и вообще, мало чему нужно название и точное определение для того, чтобы стать реальным — и чтобы существовать.
Мавен было просто скучно следить одновременно за всем, а также чувствовать, как живёт Рифтен, этот огромный, больной и прокажённый орган, как медленно бьётся и никак не может остановиться его старое и изношенное сердце.
Конечно, она не боялась испачкать руки, если была необходимость, в том числе и в крови… Но жить, чувствуя и зная каждый день и постоянно, как город рядом с ней и вокруг неё всё время живёт, умирает, бьётся в агонии, затем снова воскресает и никак не может умереть…
Нет уж, увольте! Она не жрица и не целительница. Молиться, помогать и спасать — это не к ней.
Безразличие. Вот так можно было охарактеризовать то, что женщина испытывала большую часть времени ко всем тем, кто не мешал ей жить или добиваться того, что ей было нужно — или кто не был нужен ей лично.
Мавен поморщилась: Рифтен жил своей обычной жизнью, и ничто не могло изменить его, равно как и повернуть течение под мостами вспять. И ей совершенно не хотелось погружаться на самое дно этой жизни, как на дно одного из каналов с тёмной ночной водой.
Потому что есть вещи в жизни, которые больше предназначены не для живых, а для покойников.
А ей ещё жить и жить. И умирать она, Мавен Чёрный Вереск не собирается.
В Рифте вообще много кого, кто может, а то и должен умереть раньше неё.
Из-за туч снова вышли и осветили всё призрачным светом Массер и Секунда.
Где-то неподалёку журчал ручей и задумчиво, вкладывая всю душу, пела для кого-то ночная птица. Вряд ли она пела для нас, — но не потому, что чувствовала, что ценитель прекрасного в моём лице занимается, скажем так, не вполне обыденными и законными вещами.
Хотя… После того, что случилось ещё в Хелгене, когда я искала и наконец нашла моего Довакина, «славного героя древности», да и потом, начиная от таинственной смерти Анис и заканчивая моей разборкой с сумасшедшим «папашей», вряд ли меня можно было спутать с испуганной и законопослушной селянкой.