Фарвил просто лежит и никак не показывает того факта, что он пришёл в себя, — надеюсь, потом, когда мы приедем к нам домой, он будет в том состоянии, в котором можно писать завещание. Нет, не в смысле, что он будет умирать, а в том, что он будет в ясном уме и твёрдой памяти, вроде бы так говорилось?
Обнаглевший некромант, которого я совсем не героически оглушила перед этим картофелиной, уже давно пришёл в себя и, скорее всего, успел раскаяться если не в том, что вообще некромантом стал, то в том, что решил на нас напасть.
И, не знаю, почему, но меня его недобровольное и, как ни крути, так-то опасное соседство не радовало. А то и просто напрягало. Не каждый же день берёшь кого-то в плен и скручиваешь, как тюк с бельём, а потом везёшь куда-то!
А что потом? Как мне теперь от него избавиться? Сломать его волю? А как? Да это и плохое дело, так-то! Раньше Мария не связывала, не лишала свободы и не похищала никого. Но её и не пытались убить. И что мне теперь, полицию вызывать? А здесь, в Тамриэле, «ноль два» тоже бесплатный?
«Как будто объект твоих размышлений очень уж хороший. — скептично прокомментировал внутренний голос — Дашь слабину, — и когда он убьёт вас всех, не приходи ко мне жаловаться!»
Перевоспитать? Взрослого человека со, скажем так, устоявшейся жизненной позицией, который уж точно постарше Амалии будет? Так он не маленький ребёнок. Гипнозом лечить, ага. Или отправить к психоаналитику, чтобы тот прорабатывал с ним травмы его детства.
Некромант как раз всё отлично слышит — а если и не слышит, то хотя бы прислушивается и пытается понять, куда его везут, и строит предположения по поводу своей будущей судьбы.
По шороху и звукам возни я понимала, что он сейчас отчаянно пытается освободиться; не знаю, плела раньше императорская дочка придворные интриги или нет, но узлы она умела завязывать не хуже матроса.
Интересно, мне стоит пытаться узнать, где она вообще научилась такому искусству — или нет? Или, может, пусть оно лучше так интригой и загадкой и останется?
Я вздохнула. Да уж. Говорят, что женщина должна быть загадкой, — но почему-то никто не говорил про то, что должна ли женщина быть загадкой для самой себя! А то меня некоторые умения и способности Амалии слегка так пугают, по правде говоря.
По поводу того, что я потом со своим пленником буду делать, мы с ним, сами того не зная и совершенно не желая, были полностью солидарны: он не знал — и я тоже. И посоветоваться мы друг с другом тоже не могли. Так-то его связала я… но, по факту, ещё неизвестно, кто и кого на самом деле поймал.
«Прямо как в анекдоте про старика-молодожёна и его юную жену. — некстати подбросил к сведению внутренний голос — Слова «старого молодого мужа»: что же теперь делать? Я не помню — а ты не знаешь!»
В этот раз смешно не было, — и попытка внутреннего голоса развеселить меня не удалась. Не помнить здесь было просто некому, — а «кто виноват?», «как быть?» и «что делать?», не знал никто.
И если некромант, скорее всего, не ждал от судьбы ничего хорошего, то я просто не знала, что мне с ним теперь делать. Что хорошего — что плохого.
Нет, развязать его, обнять и извиниться — это не вариант.
Развязать и отпустить на все четыре стороны — не вариант тоже. Потому что не факт, что он сначала не отомстит нам всем, а в особенности, мне, — и за картофелину, и за пленение. А вот мести мне почему-то и не хотелось. Ничьей. Ну, вот абсолютно.
Или — где гарантия, что освободившийся некромаг просто не сделает, собственно, то, ради чего он и вылез тогда нам навстречу из леса, как мучающийся бессонницей медведь-шатун из берлоги. И ведь не спросишь у мерзавца что-то вроде «а ты точно будешь хорошо себя вести?» У мага, не у медведя.
Ага, так он тебе правду и скажет! А если и уйдёт, — то живи потом и помни, что где-то поблизости обиженный на весь мир одинокий некромант бродит. И плевать, что больше, чем на весь мир, он будет обижен на тебя: никогда раньше не слышала про злодеев, которые могли бы угрызться совестью и перевоспитаться за пятнадцать минут.
Такое только в детских мультиках бывает, — и то, только потому, что примерно пятнадцать минут каждая серия и идёт.
Убивать его — тоже не вариант. Вернее, то был вариант, который даже не рассматривался; одно дело — убить кого-то в бою, защищая себя или кого-то из своих. А вот как убить безоружного и связанного, который даже кричать не сможет? Не знаю, проделывала ли раньше такое Амалия, — но Маша точно никогда и никого не убивала.
Я прислушалась к своим ощущениям — и по ледяной дрожи, продравшей меня по спине, я поняла, что и Амалия не убивала беззащитных тоже. Хорошо хоть, мы с ней в этом вопросе были полностью солидарны.