«Осталось только тебе понять». — читалось в выражении всей даэдрической псины, в том числе и в цокании её когтей по каменному полу и в том, как нагло колыхался её задорно вздёрнутый хвост.
— Барбас?! — позвал хозяин.
— Гав. — послушно ответил пёс, и он именно что не гавкнул, а произнёс.
— Барбас! Я тебе сейчас!
— Гав. — с самым невинным видом, какой только может быть у даэдра-оборотня, произнёс Барбас — А что случилось, хозяин?
— Я тебе сейчас покажу, что случилось! Ты что только что сказал, сукин ты сын? — потом он спохватился и понял, что сказал что-то лишнего. — Вернее, ты что только что подумал? Зараза.
Нет, не то, чтобы он мог таким образом обидеть своего пса, — скорее уж, он просто понял, что не было у Барбаса ни, скажем так, суки мамы… ни кобеля папы.
Потому что он, как и все даэдра, появился из крови Падомая. А значит — не было у бессмертных и всемогущественных даэдра ни пап и ни мам… и ни дедушек с бабушками.
А потому — не было у них детства, и воспитывать их, ясное дело, тоже было некому. А значит, — и простого даэдрического пса, не простого, а золотого, воспитывать было некому. И хозяина он, который, на самом деле, был ему не таким уж и хозяином, не сильно-то слушался, справедливо полагая, что выгнать своего пса тот всё равно не сможет.
Но время от времени между ними всё же возникали разного рода разногласия. В результате чего его хозяин, не любивший правду, совсем как «эти жалкие смертные», потянулся с грозным видом за стоявшей у камина кочергой, как за самым лучшим аргументом.
Бессмертного даэдрического пса, разумеется, кочергой было не убить, равно как и любым другим оружием или орудием, — но Барбас и Вайл были ещё и друзьями, поэтому пёс отчётливо понял исходящее от мужчины неодобрение.
Избавившись от назойливого внимания псины, Клавикус откинулся на спинку кресла и задумчиво закурил трубку, пуская дым кольцами.
Нет, он тогда ничего такого не сделал, он просто откликнулся на порядком уже надоевший призыв смертного, которому не принцев даэдра, а заблудившуюся корову только звать, и которй давно уже стал надоедливым и назойливым, как жужжание комара над ухом.
И он вовсе не хотел никого убивать, и уж тем более, сжигать деревню. Просто так получилось, — и эти людишки сами всё и сделали. Или кто-то представляет себе его, Клавикуса Кайла, принца сделок, договоров и торговли, бегающим с факелом! И там вообще деревня была, а не город, всё одно лучше.
Сожженная деревня, погибшие люди и не люди, покалеченные судьбы — а не нужно досаждать принцам даэдра своим вниманием. Не нужно раздражать их своими стенаниями, жалобами и просьбами.
И уж тем более, — не нужно полагать, что назойливым открываются двери в Совнгард или в Этериус, где они будут вечно наслаждаться таким посмертием, которое они сами себе и представляли всю жизнь.
— Ох, люди-люди… — задумчиво произнёс Клавикус Вайл, глядя в пляшущий в камине огонь — Ну что ж вы за люди-то такие! Не сделаешь, что вы просите — плохо, а сделаешь — ещё хуже. Может, вы хоть вопросы научитесь когда-нибудь задавать правильно!
Барбас — вот ведь поганая псина! — ушёл, демонстрируя мнимое послушание, заодно и забрав с собой и спокойствие своего хозяина, равно как и определённую часть его обычного самодовольства.
И снова перед его глазами встала, как живая, одна смертная, пришедшая просить о чём-то более необычном, чем остальные до неё — и даже одновременно с ней.
Она выгодно отличалась от остальных нытиков, пришедших приставать к нему, тем, что не требовала и не ныла, а именно что попросила — и предложила обмен.
Клавикус, приготовился внимательно слушать очередную просительницу, а именно — смотреть в одну точку и раздумывать над вопросом «а не превратить ли мне этот каменный барельеф в клубок змей?» Или — «А почему вымерли цаэски?»
Среднего роста, скорее высокая, молодая девушка.
Одета скромно — но со вкусом, этого не отнять — и дорого. И при этом она не увешана украшениями с речным жемчугом или другими редкими и дорогими украшениями, только чтобы показать всем желающим, да и нежелающим тоже, что она-то точно может себе позволить.
И позволяет.
С тем самым достоинством, которое все окружающие почему-то оскорблённо принимают за наглость.
И у этой странной просительницы есть личный отряд головорезов, которые с удовольствием пойдут за ней хоть в Обливион, чтобы защитить её и упокоить всех завистников и несогласных каким-нибудь некрасивым и грубым способом. Секирой по голове, например.