Злокрысы, словно малолетние кенгуру, подпрыгнули при виде меня; моя левая рука, сжимавшая меч, перехватила его остро отточенным лезвием в сторону врагов, правую, с зажатым в ней «букетом» заточек отмычек, отвело в сторону и немного вверх, после чего по медленно, словно в замедленной съёмке, приближающимся ко мне «лабрадорчикам» с оттяжкой полоснуло мечом генерала Туллия; поскольку действие происходило на пусть и крупных, но ступеньках, вес (небольшой, судя по всему) легко перенёсся на правую ногу, твёро стоящую на каменной плите.
Потом, когда раненных одним непрерывным ударом, проведённым по дуге, злокрысов отбросило ступенькой ниже и в сторону, меня развернуло на месте, точка опоры сместилась на левую ногу, все мы переместились ступенькой ниже, после чего слегка опешивших от неожиданности крыс-переростков снова ударило тем же самым мечом, и снова с левой руки; единственного выжившего, не желающего оставлять смерть своих собратьев, да и свою тоже, неотмщённой, красивым размахом добило смертоносным «букетом», удерживаемым в правой руке.
Воцарилась тишина, нарушаемая только каким-то пугливым шорохом.
«Интересно, кто это сейчас сделал? — удивлённо подумала я — Я или Амалия? Или даже не так: я-Мария — или я-Амалия? Может, теперь надо говорить так?»
Интересно, почему в моменты какой-то опасности у меня возникали такие, казалось бы, неуместные вопросы. Очень хотелось бы верить, что потом оно у меня всё-таки пройдёт, — и ощущение того, что я постепенно превращаюсь или превращусь в Толкиеновского Голлума тоже. Может, в прямом смысле этого слова я тем самым уродцем и не стану, да и кольца у меня нет, но. Мало ли поводов, способов и возможностей в этом мире, да и во всех других, чтобы сойти с ума? И это хорошо ещё, что я голос Амалии не слышу, а то мне бы точно ничего в этом новом мире страшно не было бы.
Сумасшедшие, у которых окончательно поехала крыша — насколько мне известно, они не только не задают себе вопросов по поводу собственной безопасности, они и вообще в принципе вопросов не задают. Ни себе, ни другим… ни даже пролетающим мимо них розовым единорогам, выкрикивающим что-то про имбирное печенье, которое скоро захватит Землю.
А сходить с ума я вовсе не хотела.
С одной стороны, это будет приравниваться к поражению, во-вторых, мне нужно было ещё помогать тем, кому смогу и кто окажется в момент моего доброго душевного порыва на расстоянии моей вытянутой руки, а в-третьих — мне было банально любопытно узнать, что будет дальше. Да и просто — пожить бы ещё, посмотреть, каков мир, о котором каким-то непостижимым образом узнали разработчики Вселенной Древних Свитков, да и просто, когда уже начинаешь жить и живёшь некоторое время — втягиваешься и привыкаешь. А привычки менять очень трудно, особенно привычку жить.
За размышлениями я и не заметила, как собрала мерзкие алхимические ингредиенты с трупов артистично убитых злокрысов и уложила их в один их кармашков моего рюкзака. Кажется, я начала понимать, как именно эта дрянь собиралась в игре нашим аватаром или NPC. Хвост у злокрыса чем-то похож на хвост у наших ящериц; не знаю, могут ли злокрысы отбрасывать хвост в случае опасности, — возможно, они просто никогда не оказываются в таких ситуациях, но их оказалось очень легко отрезать, один я отломила голыми руками и совершенно не напрягаясь. Место среза было абсолютно чистым и не кровоточило, хотя «лабораторные мышки» были живы ещё совсем недавно, а место «отлома» было идеально ровным.
В отличие от всего остального тела, покрытого шерстью, хвост был совершенно голым, словно взятый у какого-то другого животного. Сдерживая отвращение, зачем-то осторожно понюхала — нет, в отличие от остальной туши ничем таким уж особенно… крысиным не пахло. Можно было сказать, что запах был даже вполне приятным… для тех, кто любит запах медикаментов, больничных коридоров и дезинфекции, только в более слабых дозах, разумеется.