Я устроилась поудобней и закрыла глаза… и совсем не ожидала, что мой друг решит ответить на этот вопрос, тем более, так быстро. А я на тот момент уже высказалась — и почти что спала.
— Мария… — начал шёпотом Фарвил, и краем засыпающего сознания я почему-то почувстовала, будто прямо этим вечером или этой ночью я теряла что-то, пусть и не такое уж срочное, не жизненно важное, но всё-таки очень и очень дорогое.
— Я… я просто всегда буду помнить, как ты вернула мне жизнь и свободу, когда я думал, что для меня уже всё было кончено. Тогда, в Хелгене, я был уверен, что я скоро умру, и смерть казалась мне спасением. — он прерывисто вздохнул, помолчал, но тут же продолжил:
— Я не знаю, как ты оказалась в том ужасном месте в Хелгене, ни зачем ты пришла спасти меня… Но я всегда буду благодарен тебе за жизнь, которую ты мне подарила. Ты спасла меня тогда, когда я ждал своей смерти со дня на день, и когда за мной должны были вернуться тюремщики, потом ты спасла меня в лесу от некромантов, которые убили бы меня, если бы не ты. И потом ты спасала мне жизнь не один раз. И я никогда не забуду того, насколько я в долгу перед тобой.
Эльф закрыл глаза, собираясь с мыслями, и перед ним снова, как живые, пронеслись все воспоминания того времени, которое последовало его пленение в Сиродиле, в одной из двемерских руин.
Наверное, он тогда правильно сделал, что не успел рассказать Марии про то, что он — всего лишь мелкий преступник, готовый на всё только для того, чтобы его полюбили. И чтобы у него были друзья, — и он тогда пошёл на риск, а риск не оправдал себя, и от него отвернулись все.
И если раньше было плохо, то потом из-за его неуклюжих попыток всё стало только ещё хуже. Обвинять его «друзей»? Но они же не отвели его в те руины силой!
Была семья, — но она тоже как-то быстро забыла про него.
Потому что ему казалось, что хоть кто-нибудь должен будет его искать! И он обязательно узнает об этом, что он ещё кому-то дорог, и кто-то любит его. Если не просто так, — за то, что он есть, так за то, что он смог заслужить чьё-то расположение.
Что-то тогда сказал ему его кузен, давным-давно? Что он, Марен, ещё слишком маленький, чтобы понять истину вещей — или как всё на самом деле обстоит?
Кузену-то повезло… потому что на тот момент, когда он с самодовольной улыбкой высказал своему маленькому почитателю эту… странную истину, Азура улыбалась ему, и ему на тот момент не угрожало ничего.
Значит, — и правда, всё дело только в нём, и единственная проблема, которая есть — это только и исключительно он сам. Он ведь даже не смог как следует Марию отблагодарить, его госпожу, — а вместо этого он, сам того не заметив, обидел её. И хорошо, что он не успел сказать, что он её…
Пусть лучше она никогда не узнает, как ему тогда было тяжело, плохо и больно, через что ему пришлось пройти, он сделает для неё хотя бы эту малость — и никогда не потревожит её покой.
Ей, его госпоже, прекрасной и могущественной, сумевшей прийти даже из другого мира и каким-то образом победить смерть, не нужны страдания и переживания простого смертного, жалкого даже по меркам живых.
Пусть она — не демоница из Обливиона, не одна из принцев даэдра, но и не простая смертная. Он, Фарвил, может понять хотя бы это. Только он не будет показывать ей своё невежество и переспрашивать по такому очевидному — и деликатному поводу.
Девушка, лежавшая перед ним на постели, дышала глубоко и ровно, а на её смуглой матовой коже играли лёгкие отблески свечи. Она была так же прекрасна, как и всегда, — и даже будучи совсем рядом, недосягаемой, как Массер и Секунда.
Глубоко и прерывисто вздохнув, эльф погасил свечу и осторожно, стараясь не шуметь, лёг в свою постель, укрылся с головой и отвернулся лицом к стене.
И последнее, что ему вспомнилось в тот момент, когда он уже засыпал, — это такой далёкий и прекрасный вечер в Вайтране, когда они с Марией сидели с их друзьями около Йоррваскра… И было там одно воспоминание, настолько интимное, сладкое и постыдное, что оно заставило покраснеть даже спящего.
И это воспоминание было, — довольно-таки грубые и бесцеремонные приставания возбуждённой пьяной оборотницы, которая сама не поняла, что она скоро будет превращаться, и в чьих жилах теперь уже совсем скоро проснётся и взыграет и волчья кровь, и лунный свет.
Потому что когда…
… когда ты любишь кого-то, — иногда ты можешь признаться в своей любви только во сне, и только самому себе.
И всё, что связано с объектом твоей любви, становится аэдрически-прекрасным, драгоценным — и достойным только тайного служения и почитания.