Потом — начала угрожать, что выгонит её из таверны в лес, на мороз, если она не прекратит всё портить и находить ей, хозяйке, лишнюю работу. Но всё без толку.
— Да что ж за напасть-то такая, девка! — кричала старая трактирщица — Во имя Восьми, я тебя просто выгоню в лес, к волкам, и живи, как хочешь! Не забывай, что я терплю тебя здесь из милости, с тех пор, как твой отец ушёл на войну и не вернулся, а твоя мать утонула в проруби. Я столько раз могла выгнать тебя, но до сих пор треплю! И вот так ты платишь мне за моё добро?
Добра, на самом деле, было совсем не так уж и много. Юная сирота, не имевшая никого близкого, даже дальних родственников, жила на правах и обязанностях рабыни и трудилась за угол при таверне и скудное пропитание.
При том, что свобода была совсем близко, — только дверь открыть, и рукой подать, — но на такой свободе она всё равно не выживет. И дня не проживёт. Иди, и никто тебя не держит.
И если где-то в Тамриэле уже отменили рабство, то в некоторых частях некоторых провинций оно продолжается до сих пор, — потому что никто не рассматривает его, как таковое.
А как можно отменить то, чего формально и нет?
Как отменить гражданскую войну?
А таверну, в которой слишком много постояльцев, когда всем и сразу нужны вино, мёд, еда и постель, — но слишком мало рабочих рук?
А как отменить сиротство? Никому не нужных эльфов, зверолюдей и людей? А помощь сироте? Это и есть рабство, скажете?
Не все готовы безвозмездно помогать чужим людям, не все способны любить чужих детей и растить их, как своих, при этом ограждая их ото всех трудностей, бед и превратностей жизни. Да и как суметь сделать это всё для чужого ребёнка, если ты не смог защитить своих собственных детей, ушедших на войну?
И потом, свои — это родные и любимые, о рождении которых ты когда-то просил Восемь богов, а о чужой приблуде не просил никогда и никто. По крайней мере, чтобы приблуда была рядом, была жива, здорова и счастлива.
Не смогла сделать невозможное и Ильди Зимний Шторм.
И Даренна вовсе не стала ей названной дочерью или утешением в старости; скорее уж, напоминанием о том, что жизнь продолжается — но вовсе не для тех, для кого она должна была подолжиться.
И если счастливые несправедливы к другим, потому что им слишком хорошо, чтобы наклоняться к кому-то — то несчастные несправедливы, потому что или их самих некому утешить, или утешение не помогает.
И несправедливы абсолютно все, — как и сама судьба.
Как несправедливы боги, которые никого не слышат. Но те, кто зависит от нас, услышат нас всегда.
— Ну, почему не умерла эта приблуда, — плакала старая трактирщица в своей комнате, после бутылки медовухи, когда новых постояльцев уже не было, и все спали, — а умерла моя родня? Почему умирают те, кто кому-то нужен — а тех, кто не нужен никому, словно сами даэдра хранят? Ну, почему не отправилась на войну Даренна? Почему не погибла, не умерла, не пропала без вести? Почему я не смогла отдать её вместо моих близких? Почему боги не приняли у меня её в откуп?
За стеной пронзительно завывал ветер, и колкими ледяными слезами скатывалась по крыше подтаявшая позёмка, и там, за промёрзшей стеной, на кровати, свернувшись узелком, плакала Даренна. Она знала, почему она не пострадала в той войне, почему выжила, почему Восемь хранили её и не давали в обиду больше, чем они могла бы перенести.
Потому что время от времени в таверну, где она жила, приходил добрый и ласковый знатный господин, который всегда был вежливым и обходительным.
И от него всегда так приятно пахло, — свежим сладким рулетом, который он пару раз давал ей попробовать с дорогим алинорским вином, и весенними клейкими листиками. А ещё — сладкими цветами ипомеи.
И её тайная любовь к этому доброму человеку берегла её и защищала лучше любого алтаря Восьми богов, лучше любой молитвы.
Хотя… как знать? Даренну никогда не отпускали в город, полагая, что молодой девице следует сидеть дома и работать, а не искать себе приключения, — и за неё ещё не молился никто.
Приключений и больших городов, алтарей и молитв в её жизни никогда не было, а вот вежливый, ласковый и заботливый знатный господин — был. И Даренна продолжала жить, стараться и терпеть только ради него. Потому что он всегда был к ней так добр.
Он никогда не ругал её и не повышал на неё голос, и даже когда она один раз пролила на него кувшин вина, только рассмеялся.
— От такой красивой девушки приятно получить любой подарок, даже самый неожиданный. — сказал он сквозь смех — Клянусь Восемью, вот такого со мной ещё никогда не бывало! Малышка, ты не придёшь ко мне сегодня в комнату? Мне хотелось бы узнать тебя поближе, милое дитя, и я уверен, что мы с тобой поладим. А пока — вот, держи, это тебе. Купишь себе что-нибудь такое, что заставит тебя улыбаться. У тебя такая красивая улыбка…