В дверь постучали, — тихо, но настойчиво. Словно кто-то настаивал на том, что имеет право на его, Сибби, внимание, но при этом заранее извиняется за свою надоедливость и назойливость. Но переставать быть надоедливым и настойчивым не хотел.
Так ведут себя нищие, выдавая свои уродства и увечья, полученные в таверне, за увечья времён Великой войны, — и бездомные собаки, которые преданно заглядывают всем в глаза, ища себе нового хозяина.
А ещё, так ведут себя одинокие и никем не любимые женщины, которые не оставляют надежды однажды понять, что и их кто-то сподобился полюбить.
Вздохнув, парень поморщился, как от внезапной зубной боли. Так стучать мог только один человек, и это и правда была женщина. И именно та, которую он не ждал и не хотел видеть.
— Даренна, — выдохнул мужчина сквозь зубы, — да… Да чтоб тебя.
Ну, не то, чтобы он так уж и совсем не был рад увидеть свою постоянно-временную любовницу… Просто сейчас был явно не тот момент, когда он хотел её увидеть.
Он был с ней только один раз, — обнаружив, что она была невинной, он сказал ей, что она очень хитрая, потому что давно заприметила его, и поэтому берегла только для него одного.
— Ну, что ж, твоя взяла! — сказал он тогда, отсмеявшись — С меня тебе подарочек за подарочек!
А, получив по-быстрому желаемое, он вытолкал её за дверь, шлёпнув напоследок по заднице, и сказав напутственно «Беги давай, девчонка!»
И Даренна, счастливая, ушла на кухню, где гремели казаны и котлы, и где Ильди уже ждала её и ругала за долгое отсутствие, унося на себе запах сладкого рулета и весенней листвы, распустившейся на Солнце.
Кто бы мог подумать, что она теперь будет ждать его, как своего жениха, с которым они вот-вот пойдут в храм Мары, чтобы обвенчаться, если между ними и не было ничего?
Тот факт, что служанка уже прознала о том, что он вернулся, хотя он только оплатил комнату в трактире и ни с кем даже не заговаривал, наводил на мысли о том, что его при случае можно легко выследить.
Конечно, Даренна слишком влюблена в него и слишком глупа, чтобы следить за кем бы то ни было, не говоря уж о том, чтобы разработать какую-то более или менее сносную стратегию…
Но, как и большинство людей, так или иначе совершивших преступление и считающих, что никто об этом не узнал, Сибби волей-неволей следил за тенями, идущими за ним, и отмечал, как менялась их длина. А то вдруг одна из них, неровен час, окажется не от окружающих его предметов, да и вовсе не его?
Не хотелось, чтобы однажды это оказалась тень шпиона, который выследил его, а теперь хочет сопоставить убийство, совершённое без свидетелей, с ним, Сибби, — или чтобы это оказалась тень Даренны. Тоже не нужно. Даже взамен на полный мешок золотых.
Сама-то Даренна не нужна, — а она всё-таки не слепая и не глухая, хоть и дура. А ещё — она была живой, и при случае сможет рассказать стражникам, когда он приходил в эту таверну, что кому говорил и куда ходил.
Потому что — дура влюблённая, внимательно смотрящая ему в рот и прямо-таки благословляющая и подсчитывающая каждый его вздох, чтоб ей в Обливион провалиться! Кто бы мог подумать, что она всё ещё здесь, если в прошлый раз Ильди обещала отправить её куда подальше к своим дальним родственникам!
Но отказываться от своей отдушины, от любимой таверны, ради одной маленькой, настырной и похотливой дряни?! Мерзавка привыкла жить со свиньями, небось и родилась в хлеву от одной из местных свиноматок, — а у нищих и голодных хватка, как у голодного волка зимой в голодное время.
Они даже любят, не как люди, — их нужно без конца успокаивать, уговаривать и утешать, и то, они тебя самого на лоскуты порвут и спрячут себе на будущее. А от постоянной бедности и беспросветной нищеты и до жлобства недалеко.
Потому что нищета уродует и калечит, а жить только в богатстве нужно. И общаться с ровней и себе подобными.
— Ну, и чего ты пришла, дорогуша? — лениво спросил Сибби, даже не вставая.
В конце-концов, просто спросить эту дуру, чего ей (вполне понятно, чего) надо — это не обязывает его ни к чему. А вот заниматься с этой девкой любовью не хотелось. Ну, вот совершенно не хотелось. Не получится ничего, и даже эликсир не поможет: потому что слишком уж тяжёлый случай. А если эта мерзавка решит, что у него просто бессилие, и хоть кому-то об этом обмолвится…
Может, и нет, — а может, и да, и мало того, что его потом засмеют и дадут позорное прозвище, так ещё и не факт, что удастся то ли отбрехаться, то ли отмыться.