Сибби повернул шатающуюся и почти падающую Даренну к себе лицом, прижал к шершавой стене, покрытой снегом, и резким движением зажал ей нос и рот, чтобы она не могла дышать.
Тело девушки выгнулось, она слепо зашарила руками по брёвнам, случайно нашаривая руки своего убийцы и слабо царапая их, как тонущий новорожденный щенок.
Её глаза, кажущиеся в темноте огромными, бездонными и чёрными, выкатились из орбит. От недостатка воздуха лёгкие горели, и когда её стошнило, отвратительная тёплая жидкость с мерзких вкусом лавиной хлынула в лёгкие, вспыхнувшие от сжигающего их огня, сжавшиеся в последнем жестком спазме.
Несколько секунд тело девушки судорожно содрогалось в руках знатного господина, чьего имя Даренна даже не узнала, словно останавливался древний сломанный автоматон, а затем свет окончательно померк и она упала в тень, закатив выпученные глаза. По подбородку медленно стекла тёмная струйка, густая и пузырящаяся.
Всё было кончено.
В медленно холодеющую, безвольную руку, напоминающую кусок разваренного остывшего мяса, Сибби аккуратно вложил открытую и пустую бутылочку, всё содержимое которой он перед этим заставил выпить Даренну.
Вот, так-то лучше. Когда её найдут, — если её здесь вообще найдут до весны, — то решат, что она сама купила «дурь» у проезжего каравана, выпила, а потом умерла. Зачем выпила и отравилась? А зачем люди и не только вообще травятся! Она отравилась и умерла — у неё и спросите.
Сибби ушёл, не оглядываясь. Осмотревшись вокруг, он долго и с омерзением мыл испачканные руки под проточной ледяной водой, пока от ледяной воды они не онемели и не потеряли всякую чувствительность.
В ночной чуткой тишине, нарушающейся только шорохом снега, хлопанием крыльев ночных птиц, воем волков где-то неподалёку и тявканием лисицы, учуявшей кролика, под лунной дорогой по голубоватому снегу послышался приближающийся стук копыт.
На чёрном коне с горящими огнём глазами мчался всадник в чёрном. Он спешился около неподвижно лежащей девушки, оттёр ей лицо от вытекшей рвоты, затем поднял её на руки и бережно усадил на угольно-чёрную лошадь.
Но это всё происходило уже не с ней.
Глава 38. Бостонское чаепитие
Теперь, когда всё снова было спокойно и тихо, оставалось только передохнуть — и вздохнуть. С радостью и облегчением. Главное, чтобы без конца вздыхать не захотелось, — потому что это-то, как показатель обаятельности и женственности, я никогда не любила.
А ещё — не хотелось разрывать объятия, такие хоть и вымученные и выстраданные, но всё-таки тёплые и хорошие. И по-настоящему долгожданные. И кто бы мог подумать, что мы будем обниматься с Фарвилом после убийства дракона?
Потому что внезапно я поняла, что не хотелось мне ни быть сильной, ни быть героем, а быть женщиной. Просто — женщиной. Которая хочет того, что хотя бы понять будет проще. Да, — но вот как это самое понятное и простое ещё и сделать?
А вдруг как только я подумаю о том, чтобы эту самую мечту реализовать, она тут же станет и непонятной, и сложной? Так что, может, эта маленькая, но тёплая, как свернувшийся под боком мурлычащий котёнок, мечта о счастье… ну её нафиг?
И я не удержалась — с сожалением, медленно, разняла руки и всё-таки вздохнула.
И несколько минут после этого мне казалось, что я всё ещё чувствую, как обнимаю Марена, его тепло, горьковатый приятный запах и такие деликатные прикосновения, — будто, если он сожмёт меня в обьятиях чуть-чуть крепче, я или разобьюсь, или превращусь в какого-нибудь огненного демона. Огненного и страстного во всех смыслах этого слова.
Кажется, раньше я никогда не была такой чувствительной, как сейчас… И мне кажется, что юное здоровое тело и новые нервы были здесь совсем ни при чём. Ну, или были «виноваты» только чуть-чуть.
Наверное, что-то похожее дремало в Машеньке, обычной замотанной моршанской рабочей лошадке, годами, потому что не было никого и ничего, способного её разбудить и показать ей наглядно, кто она на самом деле. И если для того, чтобы увидеть, как играет новыми красками новый, другой и волшебный мир, надо было именно умереть…
Что ж, оно того стоило. А что дороже и ценнее всего, то и стоить должно гораздо больше. Мы ведь не плачем, купив особняк и заплатив за это пару-тройку миллионов, так почему я должна теперь переживать о своей смерти в другом, моём прежнем мире?