Но — шутки или нет — а волчья кровь постепенно начинала пробуждаться, и казалось, что под кожей бегают мелкие пузырьки, как в закипающей воде.
От удовольствия и тепла возник прилив сил и желания — насовершать чего-нибудь, со всей дури и от широты души и, желательно, всё-таки подальше от дома. Я почувствовала, как губы против моей воли растягивались в плотоядной клыкастой улыбке.
«Так, надо успокоиться и потихоньку выбраться отсюда. — сказала я себе — И пойти спать. Когда не знаешь, что сделать если не умного, то, по крайней мере, не слишком глупого, надо пойти спать.»
Мне досталось молодое и чувствительное тело молодой девушки, поэтому я просто лежала и наслаждалась тем, у чего, собственно, никакого продолжения быть не могло. А раз продолжения всё равно не будет, оставалось только лежать, затаив дыхание, и отдаваться этому восхитительному и какому-то непривычному ощущению.
Чувствовать чьё-то спокойное, равномерное дыхание, иметь возможность невесомо коснуться волос, подумать о том, что мужчина с длинными волосами — это всё-таки очень и очень красиво. И почему только раньше мне это никогда не нравилось, и самыми сексуальными мужчинами мне казались лысые?
«Интересно, а Амалия была девственницей — или нет? — промелькнула мысль — Похоже, она всё-таки была чувствительной и чувственной. Надеюсь, потом оно мне проблем не доставит. Потому что теперь я точно уснуть не смогу! Блин, мне ведь ещё надо отсюда выбираться! А так не хочется…»
В мою бытность Машуткой я никогда не ценила, если Петруха во сне мог обнять меня или, ещё лучше, положить на меня руку.
Нет, конечно, я его когда-то любила… Но когда ты спишь, то любовь — любовью, но если тебя разбудили тем, что лапают какими-то пудовыми и словно незнакомыми чужими лапами, наваливаясь, как медведь, вылезающий из берлоги за полчаса до пробуждения, это не совсем то.
Почему же теперь всё было совсем по-другому?
С Фарвилом мне хотелось просто лежать рядом, вот так, и просто чувствовать его рядом с собой. И знать, что он спокойно спит, потому что чувствует себя в безопасности и доверяет мне. Оберегать его, зная, что я гораздо сильнее его, и что я ни за что и никогда не причиню ему зла.
А вот волк? Сможет ли он удержаться — тогда, когда его захочу удержать я? Смогу ли я сдерживать в себе вторую ипостась, необузданного дикого зверя?
Вздохнув, глубоко, но бесшумно, — не то, чтобы я так уж сопела или шумела, просто вервольфы никогда не производили никакого шума, если, конечно, сами этого не хотели, — я осторожно и аккуратно выбралась из полуобъятия моего друга.
Лунный свет падал сквозь неожиданно прозрачное слюдяное окно, и я не только почувствовала, но и увидела, как Марен во сне потянулся ко мне, словно не желая отпускать, и в конечном итоге лёг ближе к краю. Туда, где раньше лежала я.
Интересно, а он успел понять, что мы вообще-то проспали часть ночи вместе — или нет? Или он просто решил, что ему приснился сон, возможно, просто необычный и хороший? А снились ли ему уже сны с моим участием?
«Или твой Истинный — или твоя добыча. — напомнил волк про то, что я хотела бы как-то замолчать, а потом и забыть — Или ты хочешь стать одним из тех одичавших зверей, которые полностью потеряли свой человеческий рассудок?»
«Нет! Со мной такого ни за что не произойдёт. Ни за что — и никогда.»
«Р-р-р… Скажешь это себе тогда, когда забудешься — и убьёшь своего друга, просто вырвешь ему горло или задерёшь его, как настоящий дикий зверь.
Или просто серьёзно покалечишь, — так, что он и будет рад умереть, но проживёт, не дай Хирсин, ещё долго.
Но ты ничего этого уже никогда не узнаешь. И в это время будешь уже по лесу бегать и мухоморы хвостом сбивать. И тебе уже ни перед кем стыдно не будет. Потому что зверю никогда не бывает стыдно.»
Я на цыпочках вернулась в свою постель и старательно сделала вид, что сплю, и прежде всего, для себя. Я ничего не делаю, ничего не сделала, даже того, чего, как оказалось, мне хотелось. И я старательно переводила свои мысли, желания и чувства в привычное для меня, нормальное, человеческое русло.
А что, нужно было пристать к Марену, пока он спит, и докопаться до него, чего это он разговаривает во сне? Или снова, как тогда, перед Йоррваскром, не то руки, не то лапы распустить?
Может, и не была Маша такой скромной и стеснительной девочкой-припевочкой, но я раньше таких замечательных людей, как мой эльф, разве что в книжках и видела.
Отморозком-то я всё равно и раньше, в своём мире, не была, а рядом с моим другом я если и не стала такой же замечательной, как он, но больше всего мне хочется знать, что он ко мне хорошо относится. И — именно за что-то, за определённые заслуги, а не просто так. Не потому, что «она же девочка» — или, ещё двусмысленнее и хуже, потому что у меня лапки.