А что на самом деле было? Были разработчики, которые откуда-то и каким-то образом узнали про этот мир, о существовании этой Вселенной, а потом по памяти или как-то ещё сначала сделали себе пометки, — а потом создали весь этот игровой мир. Причём игровой мир должен был напоминать мир реальный только частично; уже хотя бы потому, что жизнь — она всегда одна, и это может быть и повседневность, рутина и скука, всё происходит в реальном времени, а в игре всё построено на интересе, на скорости выполнения задачи и достижения результата. Я знала несколько игр, основанных на данных о том мире, в котором я жила, и с которым у игры и правда было очень много общего — но было бы глупостью говорить, что я жила в игре.
Основа — это фундамент, как у зданий, а основ, как правило, никогда не видно.
Что в этом всём реально?
Да всё реально. Вот так. Как говорит Фаренгар Тайный Чудила из ярлова зала в Вайтране, пусть умники задаются вопросами. Извини, мужик, но ты к ним тоже не относишься, на мой взгляд старого геймера. Хотя… не удивлюсь, если в реальной жизни придворный чародей вовсе не такой высокомерный болван под крылышком заботливого ярла, каким он казался мне в игре; вот только что-то мне подсказывает, что раз уж мы не в игре, то здесь и развитие событий может оказаться не совсем таким, каким всё было раньше.
Или совсем не таким, от перестановки слов результат… меняется.
У нас сейчас за спиной в потрескивающей и ужасно чадящей тишине мёртвых догорает Хелген, оранжевый столб пламени поднимается чуть ли не до небес, и валят густые клубы чёрного дыма, от которого перехватывает дыхание — и это… хм… величина, с которой следует считаться. Это не выдумки, даже если я сама каким-то образом превратилась в чью-то фантазию. Хотя я как-то не думаю, чтобы кто-то стал придумывать Машеньку: это-то зачем? Кого-то интереснее нет, что ли?
«Да нет же, — оборвала я сама себя, — я теперь уже не Маша, а Амалия Мид, дочь императора, что уже должно быть интересно само по себе, и я только что спаслась с казни в Хелгене. А ещё — я спасла будущего Довакина, который считает меня кем угодно, но только не своим другом, и с которым мне ещё нужно будет налаживать отношения, и вдобавок я не знаю о нём ровным счётом ничего, кроме того, что я вижу. Кроме того, — мне удалось удачно и прямо-таки виртуозно отбиться от чужих и оторваться от своих, или наоборот, — так, что Амалию-Машу теперь фиг найдёшь, даже со служебной собакой, уже по той простой причине, что Амалия с мозгами Машутки оказалась на редкость свободолюбивой и своенравной и меньше всего на свете хочет попасться. Да и какая собака сможет унюхать здесь хоть что-нибудь в таком дыму, да ещё и при обилии сгоревших и обезображенных другим образом трупами?
«Дожили, однако, — мрачно подумала я, состоив тихому зимнему лесу такую зверскую изиономию, словно хотела сжечь его одним взглядом. — Раньше я могла только встретиться кому-то. А теперь — только попасться.»
Хоть своим, хоть чужим; у слова «попасться» нет и не могло быть даже предполагаемого хорошего значения. Одни, допустим, обвинят в предательстве и измене, — хотя бы в том, что бросила своих друзей в трудную минуту. И не беда, хотя та ещё беда, конечно, здесь вообще было много беды, — что я-Амалия не знаю и не помню, что там вообще произошло.
Как говорится, незнание закона не освобождает от ответственности, и мне кажется, что в условиях магического Средневековья это правило действовало тоже. Вернее, действует; правда, аборигены свои «души прекрасные порывы» будут объяснять гораздо проще, не цитируя выдержки и статьи из Уголовного Кодекса — но он этого всё равно не легче.
— Скайрим для нордов! — не к месту закричал у меня в голове внутренний голос голосом какого-то разбойника, которые в игре были одеты в броню, сшитую из медвежьих и кроличьих хвостов. И вдобавок по смелому дизайнерскому решению такую открытую, словно у всех скайримских криминальных элементов один только вид снега сразу же вызывал обильное потоотделение.
Память, окончательно пришедшая в себя от равномерного и добровольного движения по узкой, но прямой и замёрзшей лесной дорожке, больше напоминающей тропинку, от вернувшегося, как ранее спугнутая птица, спокойствия и свежего воздуха, а также радости от прекрасных видов с кинематографической точностью подкинула мне всё, что так или иначе касалось Дага и Ассы. В первую минуту мне показалось, что мой новый организм решил — и небезосновательно — мне мстить, хотя я так-то ни в чём не была виновата, но потом поняла, что это просто у Амалии была отменная память и хорошая способность сортировать всю получаемую базу данных.