Кто там был-то? Вот бы вспомнить… но нет, молчит память — и отдаёт только все обиды, нанесённые старшим названным братом.
Типа, на, братец, это тебе, чтоб ты не плакал. Ничего, что в традициях никогда не было двух Предвестников, и на это звание выбирали только кого-то одного, но негодяй и здесь вывернулся, сказав, что у него есть младший брат, названный и любимый, и что если они не смогут быть предвестниками оба, то и ему тоже это звание не нужно.
Или вместе с братом — или никак вообще. Да и потом, какие могут быть нарушения в том, что братские узы держатся не только на крови и на кровном родстве, но ещё и на уважении и на поддержке, на братской любви? А если они смогут тренировать молодёжь вдвоём, смогут растить новые поколения воинов и бойцов за свободу и честь, за которых потом и в Совнгарде не будет стыдно, кому от этого будет плохо?
— Я покажу тебе твою комнату. — вернулась наконец замотавшаяся к ночи трактирщица — Сейчас вода согреется и ты сможешь помыться. Потом я принесу тебе заказ в комнату, как ты и велел.
— Только мальчишку своего не проси, — словно в шутку сказал мужчина, — а то не хочу, чтобы он мне в воду или в вино плюнул. А то… шустрый он у тебя, скажем так.
— Что тебе нужно, малявка-эльф? — услышал странник чей-то голос из зала, звучащий с доброй насмешкой.
Вроде бы и не сказано там не было ровным счётом ничего особенного, в том числе и обидного, да и не к нему, высокому и крепкому плечистому норду, обращался говоривший, но странник, уже было намеревшийся заходить в свою комнату, остановился, как вкопанный.
Или как громом поражённый. А лучше — вернее, хуже — и то, и другое. И почему он только решил, что он забыл? Ничего подобного, он и не думал ничего забывать! Не дождутся! Никто из них не дождётся, — ни пощады, ни прощения, ни забвения!
— Подарки тебе дарить буду, большой-пребольшой дяденька норд! — в тон ему ответил другой голос, только звонкий, молодой и смеющийся.
Эльфы… Ах, да, эльфы! От одного только упоминания этой ненавистной расы мужчина видел, как перед глазами вставала красная пелена, как у вампира при закате Солнца, руки сами сжимались в кулаки, а зубы скрипели. Ненавижу, ненавижу-у-у!
Эмоциональная память оказалась, как всегда, быстрее обычной, которая раньше вела его как в трудные минуты, так и в лёгкие. Один Талос знает, чего ему стоило сохранить в эти кажущиеся бесконечными годы и человечесий облик, и человеческий рассудок!
Больше всего хотелось или напиться, чтобы окончательно сойти с ума и забыть всё, — или превратиться в вервольфа и оставаться зверем навсегда. Но проклятое здоровье — здоровье сильного и здорового воина и дикого зверя — не подводило, и никак не удавалось ни забыться, ни умереть.
Вот только после недели беспробудного пьянства его сначала жестоко тошнило, после чего он долго не мог смотреть даже на безобидный мёд, — а во второй ипостаси он рано или поздно начинал вспоминать всё то, из-за чего он больше не хотел оставаться человеком. И если человек хотел вершить правосудие, — то зверь ещё и мог. Другое дело, что с звериной ипостаси рассуждать было ещё труднее.
Отрубленные головы. Выпущенные кишки. Скрюченные пальцы, хватающие пустоту.
Тишина в некогда шумной и оживлённой деревне. Запах дыма, — вернее, вонь, тошнотворная вонь крови и горелой плоти.
Остекленевшие глаза, в которых навсегда застыл смертный ужас, и последние гримасы на лицах под нетающим снегом, которые он теперь, казалось, уже никогда не забудет.
Все его прежние односельчане, его соседи, знакомые, друзья и враги, те, с кем он любил выпить кружку-другую или всласть поругаться, — все они лежали там, в разных позах, и где их настигла смерть.
Страха не было. Он просто сильно удивился, как бык на бойне, который ничего не понимал, пока его вели на убой, и который ничего не понял даже тогда, когда топор с размаху опустился на его курчавую лобастую голову.
Следующее, что он услышал, был треск его собственных ломающихся костей, звук, который раздался у него в ушах и казался после тишины в мёртвой деревне просто оглушающим.
Казалось, у него всё внутри было разовано, искалечено и поломано, но этого не видел никто.
Если бы в деревне, исчезнувшей с карты, словно её и не было никогда, был бы ещё хоть кто-то живой, он увидел бы просто молодого мужчину в простом кафтане, виднеющемся из-под криво и наспех надетой рваной кожаной брони. Он просто стоит посреди остывающей бойни и смотрит немигающим взглядом в пустоту. А потом, деревянно переставляя ноги, уходит, сам не зная, куда.