Ну, что ж. Не боишься? Тем лучше. Хотя… запах добычи всё равно всегда ощущался более, чем приятно, и заводил получше весенней влюблённости, забытой и далёкой. Но ушли его молодые вёсна, влюблённость прошла — а добыча, недостойная быть даже врагом, была здесь.
Сама пришла, хотя, никто её не звал — и ведь, тварь такая ушастая, ничего не боится. Дочери рядом тогда точно не было: значит, серокожий выродок настолько страх потерял, что решил прийти один, без неё.
А вот что произошло в его доме потом, — это Эмбри никак не мог понять. Ни позже, — ни даже сейчас, когда он об этом снова вспомнил и подумал.
С одной стороны, — он, второй Предвестник, вроде как ничего и не забыл, или ему это только так кажется? Но при этом разрозненные воспоминания никак не хотят складываться в понятную и нормальную картинку. Вроде что-то есть, и даже можно сопоставить одно с другим, — но всё равно, получается как-то совсем уж нелепо.
Кипя праведным гневом, он подошёл тогда к мелкому негодяю, даже не особенно таясь, потому что было понятно, что тот против него не выдержит и секунды…
А потом непонятно откуда появилась то ли молодая волчица, то ли молодой волк, и здоровый и крепкий противник устроил ему, Эмбри, трёпку. Знатную трёпку, причём, что наводило на определённые мысли, — и на очень плохие, между прочим.
Первое — это старость. А что, если в некоторых оборотнях и правда рано или поздно начинает преобладать звериная кровь, поэтому они и начинают вести себя, как дикие звери?
Эмбри про таких был наслышан, но сам лично никогда с ними не встречался. Он и с остальными-то вервольфами, умеющими держать себя в лапах, не особенно-то контактировал.
«Волк-одиночка», — так называл себя второй Предвестник, не особенно-то и задумываясь над тем, что одиночество само по себе — не признак силы. Скорее уж, вся твоя стая погибла, а ты по какой-то причине выжил, — или тебя просто родная стая выгнала на верную погибель. Ну, так и почему ты до сих пор ещё жив, а?
И поди докажи, прежде всего, самому себе, что так всё и было задумано, — или это не ты плохой, это они все плохие.
Так-то оно, может, и так… Но вот только им, оставшимся в большинстве, а также крепким, смелым, здоровым и сильным жалость не нужна, — а вот тебя не пожалеет никто.
Ну, так-то, волк тоже может оленя съесть, но не за что-то, и не потому, что за что-то на него разозлился. Смешно.
А как самому не стать оленем? Как забыть молодые и острые зубы, смыкающиеся на твоей глотке? Как обезопасить себя?
Просто сидеть всё время дома? Да, — но нет семьи, которая с радостью возьмёт о себе все заботы о старике, нет внуков, которые будут уважать его за старость и любить просто за то, что он, Эмбри, есть.
Молодость делает больно другим — и при этом сама не понимает, где проходит граница между грызнёй молодых щенков и настоящим поединком за место под Солнцем, за добычу, за будущую власть.
А какой боец из него, старика? К тому же, каждое превращение даётся всё труднее и труднее, оно забирает много сил, — а то самое, которое чуть было не стало и его последним, забрало и немало здоровья. Вот только раны, нанесённые прежде всего вере в безопасность мира и стариковской гордости, залечить не так просто, потому что их не видно. Никому. Но они всё равно есть.
Надеяться, что дочка обзаведётся семьёй в ближайшее время, и тогда… Да нет, смешно. Смешно — и больно от горького смеха.
Талос всемогущий! С этой Великой войной, со смертью Миры, её матери, и таинственным исчезновением дочери и последующим запоздалым возвращением и так сколько времени потеряли.
Да и потом, где теперь, в обстановке гражданской войны, достойного и хорошего человека взять, если война и так уже опередила его — и забрала всех сама? Где найти мужа для чудом вернувшейся дочери — и мать для неё, которая почему-то всё никак не возвращается и где-то медлит, если смерть уже сама забрала всех, кого увидела, для себя самой?
Может, Эмбри надо бы обзавестись собственной стаей? Да, — но стая-то будет состоять из амбициозных, сильных, смелых и молодых. И им-то он, завистливый старик, зачем понадобится? Причём завистливый старик совершенно чужой, вот где прячется опасность, как моровая болезнь под обычным насморком в дождливый холод.
А ты и не знал, да? Что такой, какой ты есть, ты чужому попросту не нужен, — живым-то уж точно?
Из зала послышался шум и такой звук, будто по полу волочили целый противень. Или он, Эмбри, просто начал засыпать, вот ему и слышится, что все звуки стали очень громкими?
«Не знал, да, не догадывался…» — то ли прошуршало в чьём-то наряде в трапезной, то ли ветер за окном.