«Замри, сожмись, осмысляй, запоминай, храни всё в себе, оно всё только твоё» — шепало внутри меня что-то, гораздо более сильное и умное и всегда бывшее гораздо старше, чем я, пока эти многочисленные умные взрослые пытались сначала подыскать ко мне ключ — а потом сдались и начали работать отмычками.
По крайней мере, они больше не скрывали от меня, что именно они делают. Я не сдавалась. Мне всё это было не нужно.
Заранее скажу — подступиться к нам не смог никто.
— Хорошо, давай тогда просто о чём-нибудь поговорим. — доверительно предложил мне «Айболит для больных на голову». — У нас с тобой всё равно ещё время есть, чуть меньше часа. Я вот на днях афишу увидел, скоро в кинотеатре будет фильм Х, и я не знаю, стоит ли мне идти на него или не стоит. А как тебе кажется?
«Замри, сожмись, осмысляй, запоминай, храни всё в себе, оно всё только твоё. — ободряюще шепнул кто-то у меня в голове А я не дам тебя в обиду. Я знаю, твои родители никогда не умели защищать тебя, а бабушка умерла, только чтобы не видеть тебя в твоё пятнадцатилетие, но у тебя всегда есть я. Помни об этом.»
— Не знаю, я с вами не знакома. — ответила малолетняя зараза, чинно сидевшая на диванчике, обтянутом искусственной светло-коричневой кожей. Потом я вспомнила о своей маме и о том, чему она меня учила, и решила как-то отдать долг и ей, и её хорошему воспитанию, которое она мне давала, но оно не прижилось — И я не должна разговаривать с чужими, мне так всегда мама говорила.
«Вот так-то, мамочка. Ты решила обманом привести меня к психологу, чтобы он взломал меня отмычками там, где вам самим это не удалось — а чтобы провалить его работу взломщика, я буду вести себя так, как ты меня всегда учила, мамочка. Не разговаривать с чужими, особенно с мужчинами, потому что они могут быть опасны. Что там было ещё? Ага… Сейчас он должен будет поговорить о внешности. Девочки ведь любят, когда их считают красивыми, даже если они на самом деле страшненькие, как я.»
Я с детства была крепким орешком; вполне возможно, будь я другой, я бы попросту сломалась. Но я не сломалась, потому что не знала, как это делается — и спросить было не у кого. Оценил мою болтливую несговорчивость и найденнй родителями психолог, — дяденька с большим и добрым лицом, смешливыми полными губами и улыбкой, как Доцент из старого советского фильма. Какая-то часть меня в этот момент хотела соскочить с дивана, броситься к нему, обнять и рассказать про всё-всё… Но другая, должно быть, самая главная и тяжёлая на подъём, осталась сидеть.
— Машенька, у тебя такие красивые волосы… — фальшивым голосом говорил «Айболит», который уже не был похож на доброго Доцента, а скорее уж на злого клоуна — Ты и красавица, и умница… У меня дочь примерно твоих лет, только она не слушает, когда я говорю ей, что она красивая. Она всё время крутится перед зеркалом, выискивает в себе какие-то недостатки, а когда я ей говорю, что она красивая, она мне не верит. Говорит, что я всё выдумываю.
Нет, мне никто и никогда не говорил, что я красивая. Взрослые читали, что внешность — это не самое главное, а зеркало говорило мне, что я дурнушка. Рыжие волосы, жёсткие, как проволока, пружинами торчали над головой и очень плохо отрастали, когда мама сначала стригла мне колтуны, — а потом, увидев результат своих трудов и в который раз убедившись, что у меня не волосы, а наказание, стригла меня так коротко, что со спины я была похожа на мальчика. Зато то, что оставалось на голове, могло только протестующе и слабо кучерявиться, — а спутаться уже не могло.
В этом была вся моя мама, и в такие минуты я просто гордилась ей: никогда не пасовать перед проблемами, если надо — резать по живому, и никогда не отступать. Когда-то давным-давно она хотела выучиться на хирурга, но моя бабушка ей не дала. И мама стала хирургом по жизни, оперируя словами, как скальпелем, причём всегда без наркоза — а в повседневной жизни не умея даже поцеловать ребёнку разбитую коленку. Но хирурги так и не делают. Их роль — делать больно ради последующего блага, и спасать, а не сюсюкаться. И потом… если с тобой что-то случилось, разве не ты сам в этом виноват?
К рыжим жёстким волосам, больше всего похожим на осенние заросли сорняка, шло узкое, как лезвие ножа, тонкое бледное лицо загореть я никогда не могла, и даже после летних каникул я выглядела так, будто вышла из какого-то подземелья. Красивыми во мне с огромной натяжкой можно было назваь разве что глаза. Широко распахнутые, выразительные и большие, с длинными и густыми ресницами… а вот цвет глаз уже подвёл, как и всё остальное: какой-то грязный рыже-зелёный цвет, который проще описать целым словосочетанием, но уж точно не одним словом.