Кроме того, здесь, вполне возможно, окончательно могли умереть все; а мне очень не хотелось бы терять кого бы то ни было… пусть даже это и был пока ещё, по сути, первый встречный. Кем бы этот эльф ни был — в качестве живого он мне нравился гораздо больше, а я в любой форме была очень консервативна в своих привычках и взглядах. Да и к тому же… сегодня и так было уже слишком много убийств и смертей, и вдобавок я никого не смогла спасти. Пусть же мне удастся хоть что-нибудь — ну, и вдобавок совершенно не хотелось оказываться здесь совершенно одной, без никого рядом. Без никого… незнакомого, только сегодня увиденного, и вдобавок не думающего обо мне ничего хорошего.
Но — живого.
Кого-то, кому ты сможешь помочь, — и кто сам того не зная тоже поможет тебе. Разговаривать с людьми, например, и если не проговаривать всё хрестоматийно, то хотя бы давать понять то, что ты думаешь и что ты чувствуешь.
«Что ж… Поздравляю, Амалия-Мария.» — прозвучал у меня в голове усталый внутренний голос. И что-то шевельнулось в моей потрясённой попаданской душе… словно я получила ненароком весточку от ушедшей в мир иной Амалии. Знать бы ещё, в каком она мире? Мы ведь не сдаёмся, мы не сдадимся никогда, разве не так? Очень хотелось бы верить, что в момент наших с Амалией смертей не сработало что-то вроде межмирового пылесоса, из-за которого две полных противоположности поменялись местами.
В качестве ответа мне на нос медленно и торжественно упала снежинка.
Одна — но слепленная из нескольких крупных хлопьев не долетевших до земли снежинок.
Скосив глаза, я посмотрела на кончик своего носа и долго смотрела на то, как таяли снежинки, неожиданно наткнувшиеся на человеческое живое тепло. Если кому и не повезло — так это им. Они падали с пустого, холодного и бесприютного неба на Землю, должно быть, мечтая, как они упадут где-нибудь в лесу, где их никто никогда не найдёт, не тронет, не потревожит… Они будут летать с ночным ветром и снова уноситься к небу, — такому далёкому, холодному, мрачному, но всё-таки родному. А потом они снова будут падать и лягут обратно в сугроб, и так и будут летать по всему лесу до весны, а потом наконец лягут отдохнуть, уснут и станут первыми весенними цветами.
Но ничему из этого всего не было суждено случиться.
Снежинки уже растаяли и, щекоча, стекали по моему носу, после чего я вытерла их рукавом своей грязной брони, как я охарактеризовала свой наряд.
И всё равно когда-нибудь эти исчезнувшие без следа снежинки вернутся туда, где им и было место — на небо. Кем быть и что делать? Да просто быть собой — и делать так, как сделала бы ты! И никогда не сдаваться! А то задумаешься так, — и не заметишь, как ляжешь здесь сама, в этом лесу и в этот снег, и никто не сможет освободить уже твоего пленника, «любезно» переданного тебе в руки полуразрушенной тюрьмой Хелгена.
При мыслях о нём я ощутила лёгкий укус мороза — мы уже некоторое время стояли не двигаясь на месте — и грызущий, исподтишка, укус совести.
Совесть, как проклятая мелкая собачонка, выползла из-под каких-то завалов и вцепилась во что-то неожиданно чувствительное и находящееся глубоко внутри. Вцепилась, укусила за беззащитное нежное место, закрытое ото всех, в том числе и от его хозяйки — и уползла обратно, безмолвно вздёрнув верхнюю губу над мелкими острыми клыками. Это было так болезненно — и так глубоко, что я даже сама не подозревала, что это возможно.
«И у него ведь тоже нет никого, кроме меня».
«Так… нужно что-то делать. — подумала я. — Я обязательно подумаю об этом… через несколько шагов. Сначала надо бы с дороги уйти, а то… мало ли. Мы всё-таки не конный обоз с тяжёлым оружием, что в лесу не пройдём; а там, в случае чего, мы всегда сможем за деревьями спрятаться. Лес только кажется таким чахлым и мелким, здесь Скайрим, а не городской парк и не подлесок у нас в Моршанске, когда в Мутасево или в Карели** едешь. А просто стоять — само ничего не придёт, не факт, что даже хищники нас здесь найдут… до весны. Да и дракон, чтоб его, всех пораспугал, так что, я думаю, можно идти спокойно.»
— Идём вон туда, в лес. — сказала я эльфу тихо, по ходу дела удивившись тому, насколько мой голос прозвучал здесь, в этой тишине и медленно темнеющем лесу, неуместно и чужеродно.