— О, ещё одна птичка! — бандит, то ли пропивший весь страх, то ли просто потерявший его ещё во младенчестве, с молочными зубами — Гы-гы… А ты того, тоже хочешь повеселиться?
Фарвил побледнел ещё больше, так, что я испугалась, что у него, даже несмотря на его юный возраст, не выдержит сердце, и выгнулся в путах, тщетно стараясь освободиться. От убойного коктейля ярости, страха за моего ближнего, желания защитить и спастись самой, чувства собственной беспомощности и злости у меня потемнело в глазах.
Казалось, волчья сущность что-то шептала, потом советовала, затем рычала… Но из-за набатного грохота крови в ушах я не слышала уже ничего.
Перед глазами всё ритмично дрожало и тряслось, вставала красная прозрачная пелена. И сквозь неё я увидела, как Ливаэль, до сих пор скромно прятавшая глаза перед разбойником, как и полагалось приличной и испуганной маленькой девочке, сделала шаг вперёд.
Только один-единственный шаг. Маленькими детскими ножками, обутыми в аккуратные, будто кукольные ботиночки, — правда, старые и со стоптанными каблуками.
Затем она вскинула голову, и посмотрела в глаза бандиту, который уже решал, как именно пустить нас с ней по кругу.
И просто улыбнулась. От души, застеничо и широко, — потому что всё-таки у Лив должна была быть очень хорошая улыбка.
И когда я поняла, что именно сейчас увидел незадачливый бандит, мне показалось, что я сама почувстовала на своей шее шекочуще-ледяное прикосновение острых вампирских зубов.
От взгляда юной девочки, бывшей на две, а то и на три головы ниже врага, а также раз в десять тоньше и легче, с лица бандита сошли все краски, и грязь на его побледневшем лице заиграла по-новому.
— Дядя, а меня не забудь! — стараясь говорить громко, но при этом ясно и твёрдым голосом, произнесла я, старательно поднимаясь с грязного пола. — Я тебя тоже убивать хочу!
И ничего, что я какое-то время стояла, держась за стену, и на одном колене, будто приносила присягу. Присягу Хирсину? Или Намире, покровительнице чудовищ, мерзостей и каннибалов? Всем даэдра сразу? Только им обоим? Пустоте?
Ничего, что вряд ли у меня хватило бы сил на одно-единственное и такое нужное превращение, которое, по словам вампирши, могло бы меня убить. Мне нужно было просто найти силы, просто суметь встать, а потом найти в себе силы замахнуться. И чтобы у моей тонкой девичьей руки появились силы дикого зверя.
Хотя, хотелось надеяться, что даже раненый вервольф, в чьей крови течёт крупица серебра, всё равно остаётся опасным.
И — очень хотелось верить, что я не приду потом в себя с пониманием, что я только что убила Фарвила: потому что в таком случае лучше бы мне умереть прямо сейчас. А значит — как ни крути, а терять мне было нечего.
И пусть даже если для защиты Марена, того неизвестного в кандалах и при этом связанного, и теперь ещё и мелкой Ливаэль, мне придётся остаться в этой камере навсегда. Мёртвые, — они, знаете ли, совсем не такие уж опасные и капризные, как иногда про них думают.
«Да, — вот только кто потом развяжет их? — мелькнула здравая мысль, барахтаясь в сгущающемся багровом тумане — И кто потом выведет их на свободу? А перед этим перебьёт всех бандитов? Они ведь сами не справятся!»
Но, пока я думала, что теперь и как делать, — потому что я, как ни крути, чувствовала себя почти такой же беспомощной, как и двое пленников, разве что связанной и скованной не была, — события разворачивались стремительно. И, как это и полагалось реальной жизни, быстро, — а также некрасиво и удивительно просто.
По-прежнему стоя рядом с опешившим бандитом, не успевшим поверить в своё привалившее счастье, и не разрывая зрительного контакта, Ливаэль протянула к нему тонкую, почти детскую руку, которая из-под задравшейся мешковатой брони казалась не толще спички.
А дальше произошло то, после чего я поняла, что сила вампира — не в огромном росте и не в рельефных мышцах. И, возможно, не в мышцах вообще. У маленькой вампирши мышц, казалось, вообще не больше, чем у цыплёнка.
А ещё, — я поняла, что вампир-ребёнок — это прежде всего вампир. Такой же, как и взрослая… особь. Это их только в «Сумерках» очаровательными детишками почему-то выставляли. Потому что в мелкой вампирше-эльфийке в этот момент не было ровным счётом ничего трогательного, милого или детского.
Тонкая ручка с просвечивающими спавшимися венками сделала небольшой размах, расслабленный и короткий, — словно девочка играла в пятнашки или в лапту, и ей надо было кого-то осалить.
Вот только двухметровая и здоровенная «салочка» пошатнулась, как срубленное под корень дерево, и на вздувшейся и обнажившейся шее разбойника надулись канатами вены. Они быстро начали темнеть, словно еле сдерживая приток крови и едва не лопаясь под её напором, и мне казалось, что оглушительный шум крови бандита сейчас слышали мы все без исключения.