Сейчас же всё было до простого жутко, — и так же реалистично.
От осознания ужаса всего происходящего и понимания того, что сейчас произойдёт, мне внезапно стало жарко, — а потом нежно голубеющий в лучах Массера и Секунды снег стал зеленоватым и покрылся какими-то красно-чёрными мушками. Хотя, вполне вероятно, они просто крутились у меня перед глазами. Я пригнулась ещё больше, стараясь дышать потише и через раз, и трясущейся и вспотевшей рукой сжала покрепче меч, подаренный мне моим генералом, словно пытаясь через холод массивного металла почувствовать тепло, силу и поддержку подарившего. Почему-то в этот момент моё прошлое желание сбежать из Хелгена не встречаясь с ним и не разговаривая показалось мне… идиотской идеей, мягко говоря.
«Что делать? — лихорадочно спрашивала я саму себя — Что делать, а? Думай, Маша! Думай давай!»
Время растянулось, как свежая жвачка, прилипшая к ноге, и мне казалось, что всё происходит гораздо медленнее, чем в замедленных съёмках в фильме. Вот мой приятель готовится выйти навстречу пяти некромантам, против которых — я почему-то обеими головами чувствовала, у него не было ни единого шанса хотя бы просто выстоять, не говоря уж о том, чтобы победить, — и я медленно, словно рыба в замерзающем озере, начинаю ползти наперерез, полуползком-полускоком, вжимаясь в землю. Если всё закончится прямо здесь, эти некромаги не смогут поднять мой труп потому что сначала им придётся собрать из меня мозаику. А собранные и ничем не скрепленные между собой кусочки мёртвой плоти не ходят.
«Занесло! Эх, занесло меня куда-то, занесло меня!» — грянул у меня в голове хор трёх богатырей.
Тишину зимнего вечера прорезал треск голубоватых молний, показавшийся мне оглушительным. От попадания смертельно красивых и таких же опасных ветвистых голубоватых линий тело моего друга нелепо изогнулось, словно разом потерявшее все кости, но невероятным усилием воли он снова выпрямился, но я видела, как по его рваной одежде, почему-то непохожей на то, какую выдавали узникам Хелгена в моём игровом Скайриме, пробегали весёлыми ящерками затухающие сполохи молний, а его лицо исказилось от страдания.
Кажется, в тот момент меня, обладающую или наделённую раньше, по заявлениям многих, всеми пороками и недостатками, пробило. Нет, не на слезу, не на пьяные признания в любви, — а на сочувствие.
А сочувствие у нас с Амалией получилось грубое и суровое, выплеснувшееся, как злость, и придавшее мне силы хотя бы обнаружить моё присутствие за деревьями. Амалия, похоже, всегда была тонкокостной и тощей, — но меня сейчас даже красивая фигура не радовала.
— Эй, вы, трупные черви! — громко крикнула я, подбрасывая в руке увесистый снежок — А ну, отстаньте от него!
После этого из-за застывшей — то ли от мороза, то ли от удивления — мрачной старой и толстой ёлки в мерзкую физиономию близстоящего некроманта из тьмы полетел увесистый снежный ком, напрочь сбивший ему новое заклинание. Очевидно, с мокрыми руками и всем прочим супостаты не могли нормально пользоваться заклинаниями молний, — электричество, оно всегда электричество, мать моя Эдисон, даже в Скайриме! Что там говорили про мокрые руки и оголённые провода? К сожалению, недоумки быстро сообразили, что молнии с мокрыми руками, да и в опасной близости с тающим снегом — это так себе, они могут ненароком убить самих себя, но я была полна решимости продолжать бой, каким бы нелепым он ни выглядел со стороны.
«Ничего, у опытного бойца даже простой карандаш в руке становится оружием.» — думала я, прячась за деревьями, метко обстреливая даэдровых супостатов мокрыми увесистыми снарядами и скача весёлым гуарчиком.
О том, что снежками пятерых непонятно на что обидевшихся некромантов всё равно не убьёшь, я разве что оттяну время и перетяну всё внимание на себя, я пока предпочитала не думать. И, судя по выражениям, предназначавшимся даме, то есть, мне, выходило, что пока что я целиком завладела их душой и сердцем их вниманием. Жаль только, направленным не на то, на что мне хотелось бы.
Наверное, у Амалии, которой теперь волей судьбы или кого-то ещё стала я, была хорошая реакция, потому что следующие пара минут, показавшиеся мне вечностью, я провела более чем упорото — и так же неутомимо. Кто бы мог подумать, что игра в снежки, всегда казавшаяся мне безобидной и милой детской забавой, может оказаться способом проведения диверсии в стане врага? Я петляла за деревьями, как заяц, отлично осознавая, что мои снаряды никакого вреда причинить не смогут, разве что оттянут время, — и хотя метко пущенный снежок сбивает заклинание, врагов всё равно пятеро — и они совсем близко. А про то, что у них помимо заклинаний разрушения было ещё и «нормальное» оружие, я предпочитала не думать. Как-то стыдно, нелепо и обидно было умирать здесь, в этом самом ночном зимнем лесочке, куда никто меня не заманивал, потому что я зашла туда сама — и ради того, чтобы стать безмозглой мёртвой марионетой какого-то испорченного маньяка, любителя трупов. Оставалось надеяться, что у них хотя бы не было болезненной влюбчивости в мёртвых женщин… хотя после моей безвременной смерти мне это будет абсолютно без разницы и уже совершенно не интересно. Но, как говорится, не то плохо, что это после нашей смерти случится, — то плохо, что об этом при жизни думаешь.