Длинный нос, как у грустного и злобного Буратино, не давал моим сверстникам над этим самым носом смеяться, а рот у меня был как у папы: большой, даже длинный, с искривлёнными в вечной гримасе тонкими и словно пресыщенными ярко-красными и влажно блестевшими губами, хотя я их никогда не облизывала. С такими губами никакая помада не нужна, — и такой пошлый рот никогда не даст никому поверить в чистоту моих намерений, даже если они у меня и были. Картину дополняли плоские узкие бёдра, длинные худые руки и короткие кривые ноги, сильные и мускулистые, — даром что не волосатые.
«Интересно, когда у тебя родилась дочь? — подумала я — Мне кажется, ты только что родил её сам, в этом воняющем лекарствами и дезинфекцией кабинете, между стопками досье и бумаг, а теперь придумываешь своей тульпе женского рода какие-то человеческие переживания, чтобы почувствовать, что она всё-таки есть и она жива.»
— Скажите своей дочери, что внешность — не главное. — на минуту я осеклась, понимая, что сейчас меня заведут в дебри душеспасительных разговоров и начнут лечить, форматировать заново, чинить и спасать, причём без моего желания, — но исключительно с моей подачи — И что все женщины красивы сами по себе, нам нечего менять в себе, и… И нужно просто вести здоровый образ жизни и хорошо учиться. — добавила я, глядя на ошарашенного «Доцента-Айболита». Я осознавала своё невежество в очень многих вопросах и науках и понимала, что мне не под силу обдурить психолога, — если я сделаю хоть шаг в ту сторону, где он будет чувствовать себя, как рыба в воде, а я тут же завязну, как муха в меду, или в дерьме, кому как больше нравится. А я твёрдо решила не поддаваться и не разговаривать, используя давно отработанный приём «говори много — но не говори ничего».
Нет, меня не заперли в «оздоровительном месте» в комнате на несколько человек и с решётками на окнах, и я потом продолжила ходить в школу, как ни в чём не бывало и вела себя, как будто ничего не случилось — а я для себя твёрдо усвоила, что что бы ни случилось, для меня не случилось ровным счётом ничего. И что если я сама верю во что-то — другие тоже обязательно поверят в это, пусть даже я и поверила в откровенную лажу.
Всё и для всех было хорошо и я не сдалась, — скорее уж по привычке, чем чтобы защититься и отгородиться от кого-то. Даже когда ушёл мой отец.
В первый раз — и мне до, после и во время ухода, — словно отец был своего рода кометой Галлилея, долго улетавшей по небосводу, — говорили, что это из-за меня. Не знаешь, кто виноват во всём — обвини кошку ребёнка. С тех пор я не люблю и ненавижу мужскую истерику, а отец с его отвратительным писклявым голосом и его манерой устраивать скандалы казался мне никем иным, как просто истеричкой.
— Я не могу с тобой больше! Каждый день одно и то же, когда оно закончится? Мне надоело уже! На-до-е-ло! — истошно пищал отец, как мышь, попавшая в крысоловку и разрубленная опустившейся пружиной почти надвое — Все женщины как женщины, а ты только критиковать и умеешь, что для тебя ни сделай!
— Ну да, конечно. — спокойно и холодно отвечала мама.
Я её за это уважала и в эти моменты она была для меня самой справедливой и самой лучшей, и мне кажется, что даже если бы она сейчас подошла к отцу, убила бы его, а потом хладнокровно спрятала труп, я бы всё равно в ней не разочаровалась — Вот к ним и иди, поплачься им, мамочка-то твоя умерла, как я могла забыть. А так они тебе вместо меня будут и вместо неё. Ботинки без моей помощи наденешь или тебе помочь? Добрые люди ведь должны ухаживать за сирыми и убогими?
Даже когда умерла бабушка.
Я хорошо помню тот день, — она проснулась рано утром, как обычно, испекла блинчики, поругалась с моей матерью, после чего они снова помирились для того, чтобы вместе поругать меня, приговаривая, что «что это за ребёнок, и кем она только вырастет, ума не приложу», «она сейчас всё молчит и мотает на ус, вот увидите, она ещё всех из дома выгонит, когда ей исполнится пятнадцать!», — а потом, видя, что потенциальная жертва не сопротивляется, не оправдывается, не плачет, а просто сидит, внимательно и заинтересованно слушает и молчит, мама ушла на кухню, говорить с подругой по телефону, о мужиках, которые «все козлы».
А бабушка подумала-подумала, — а потом махнула рукой, сняла фартук, ушла в комнату, легла на кровать и почти сразу же умерла. Очевидно, подумала о том, сколько мне лет — и вспомнила, что вообще-то через неделю мне исполнится пятнадцать. Вот и умерла на всякий случай. От греха подальше.
Я никому не показывала, что, несмотря ни на что, всё-таки была потрясена её смертью. Но в глубине души я чувствовала, что она скоро умрёт.