Взрослые любят уходить после особенно сильного скандала и выяснения отношений. Отец ушёл, — и когда я увидела его в следующий раз, он шёл по улице с какой-то незнакомой женщиной, они о чём-то разговаривали и вели за руку мальчишку лет трёх-четырёх. Я тогда так удивилась, что даже не поздоровалась, и просто молча стояла столбом.
— Какая ты плохая девочка! — укоризненно, словно злопамятный и обиженный большой ребёнок, сказал мне папочка вместо приветствия — Только посмотри, что ты наделала. — сказал он, будто обвинял меня в том, что шёл по улице в компании незнакомой женщины и какого-то странного чужого ребёнка, больше всего похожего на дешёвую ростовую куклу, и ему этот факт абсолютно не нравился — Я ведь тогда из-за тебя ушёл. Вот, Катя, посмотри, — сказал он, обращаясь к мальчику, — это моя дочка, Маша. А ты ведь не будешь такой плохой девочкой, когда подрастёшь? Ты ведь не будешь нас разочаровывать, не так ли?
— Машка-какашка! Машка-замарашка! — с готовностью завопил «мальчик Катя» на всю округу, подпрыгивая на месте и показывая мне язык.
Катя находилась ещё в том возрасте, когда у ребёнка нет никого, кроме его родителей — и тех взрослых, вокруг которых крутится его мир. Катя просто представила себе, что она сама может оказаться на моём месте, а потому сразу дала понять этим самым взрослым, что она папина и мамина хорошая девочка, а не какая-то там Маша, которая другая, чужая, не папина девочка и плохая.
Она представила себе, как это она стоит на моём месте, — одинокая, плохая и чужая, маленькая девочка в чужом и нелепом выросшем теле, и у её больше никого нет и она даже не знает, куда идти. Против меня она не имела ровным счётом ничего. Просто она осозавала своё место заложника в мире больших и сильных взрослых, и выполняла то, что приказывал террорист хотел увидеть самый главный в её жизни и любимый взрослый человек. А её папа с мамой считали меня плохой. Да уж. Вот и поговорили.
Они уходили, о чём-то разговаривая, мимо меня, туда, где меня никто не ждал и где я никогда не была. И папа и мама по-прежнему держали маленькую Катю за руки. А я просто стояла на месте и молча смотрела им вслед. Что это только что сейчас было? Может, папа просто понял, что давно меня не видел, и решил таким образом нагнать упущенный воспитательный процесс?
«Замри, сожмись, осмысляй, запоминай, храни всё в себе, оно всё только твоё.» Я никому и ничего не скажу. Вернусь домой — и всё обдумаю.
А пока мне кажется, будто у меня в груди лежит огромная и тяжёлая глыба льда. Может, она растает на Солнце, может, можно взять маленький перочинный ножик и попробовать вырезать из неё человечков, наподобие деда Мороза и Снегурочки, а потом она и сама растает. Но об этом я подумаю потом, сейчас мне слишком холодно и тяжело. Интересно, почему? Сейчас ведь на улице жаркий июльский день.
— Маша, а ты видела сегодня отца? — спросила меня мама. когда я вернулась домой и уже было подумала, что никто и ни о чём не догадается. — Куда вы с ним ходили?
— Видела… — ответила я, вспоминая эту встречу и неожиданно реализовывая, до какой же всё-таки степени всё это было странно.
Ну, и ещё то, что мне совершенно не хочется никому жаловаться на отца, незнакомую женщину рядом с ним, и ещё меньше — на маленькую девочку, которая была похожа на мальчика. Помню, я ещё удивилась тому, что у моего отца, оказывается, могли быть дети. Насколько мне было известно, никаких братьев и сестёр у меня никогда не было, хотя мои родители прожили в браке около двадцати лет. Я знала из школьных учебников и рассказов своих друзей, как и в результате чего могут получиться дети — и мне почему-то казалось, что моя папа слишком серьёзный для такого. Те видео, которые я смотрела втайне ото всех, тоже лишний раз убеждали меня в том, что мои родители слишком занятые и серьёзные для этого всего.
Длительный отрыв от собственного отца и развитый не по годам насмешливый и циничный аналитический ум сделали своё дело: я воспринимала отца не только — или не столько, сколько своего папу, — сколько как мужчину. И как мужчину я совершенно не могла представить его в одной постели с какой-то женщиной, в том числе (или тем более) с чужой. Я не могла не видеть, что у моего отца женская фигура, — узкие плечи и широкий зад, а заброшенные усиленные тренеровки далёкой молодости, смешившиеся нежной и робкой любовью к пенным напиткам заменили некогда крепкие грудные мышцы на какое-то подобие женской груди, по размеру как у девушки-подростка.
У нас с отцом были почти одинаковые груди, второго размера, если судить по тому, что я увидела через ткань, и от этого стало как-то противно. Большой рот с искривлёнными тонкими губами, словно сложенными в какую-то гримасу, маленький вздёрнутый нос картошкой и глубоко посаженные поросячьи глазки — нет, я никогда в жизни не легла бы в постель с таким мужчиной, как мой отец.