Но после скромных и каких-то торопливых, поспешных похорон она зажгла небольшой костёр, надеясь, что душа всё-таки хотя бы поймёт, что этот костёр предназначался ей, — и что он должен был освещать её дорогу. Или души, освободившиеся от тела, остаются такими же бестолковыми, тупыми и никчёмными, какими они ещё при жизни были? Но тогда она просто чувствовала, как уходит душа случайно и нелепо погибшего норда, обидевшегося на свою смерть и потерявшего свою жизнь, — полупрозрачный мужской силуэт, медленно бредущий мимо погребального огня куда-то вдаль с опущенной головой, держа в руке бутылку призрачной медовухи.
Как всегда казалось Анис, для нордов отношение к мёду было показателем того, как они себя чувствуют на данный момент. И если они вообще не хотят или не могут пить — значит, дело было совсем плохо. Сейчас же призрак странного норда, мастерски взламывающего любые замки одной отмычкой, даже не обращал внимания на заветную бутыль, пояившуюся у него в руке. И у старой возникли ещё не до конца оформившиеся вопросы и смутные подозрения: а что, если не все погибшие так хорошо и легко принимают свою смерть. Значит, вопреки всей их хвалёной мужской нордской храбрости, они всё-таки боятся смерти?
Анис не боялась смерти, хоть и была старухой. Но её и не убили, и она ещё не умерла. А всегда легко рассуждать о том, чего ты на самом деле не знаешь и что тебе в настоящий момент не грозит.
Интересно, куда всё-таки попала его душа? В призрачный Совнгард — или осталась блуждать в другом, не менее призрачном мире? И утешит ли мёртвых вино, выпитое ими после смерти? На все эти вопросы Анис не знала ответы; но она чувствовала, что погибший считает её виновной в его смерти, и от этого почему-то стало прохладно на душе, словно от лёгкого ночного ветерка, и неприятно, как бывает, когда встаёшь ночью попить, не находишь в темноте мягкие ботинки, чей старый мех из-за старческой сентиментальности всё равно хранит тепло своего хозяина всю ночь, — а вместо этого наступаешь на остывший за ночь пол. Хотя… за всю её долгую жизнь много людей обвиняли Анис в чьей-то смерти, в том числе и в своей, были и те, кто действительно умирал по её вине; но эти вели себе поспокойнее, и уже не успевали обвинить или заподозрить ни в чём.
Погребальный огонь, поминальный костёр… Так всегда делал её отец, работавший могильщиком на кладбище — он разжигал похоронные костры, даже если и не был точно уверен, что всё делает правильно.
Её отец вообще во многом не разбирался и многого не знал, — но это не мешало быть ему самоуверенным и смелым, и вести себя так, словно он и правда был знатоком во всех вопросах. И, что самое удивительное, у него и правда получалось, словно его лихая и временами нахальная самоуверенность подкупала аэдра или даэдра, следящих за ним и покровительствующих ему всю жизнь. И даже когда один раз он ушёл глухой ночью на встречу с каким-то колдуном, пообещав вернуться быстро, он так и не вернулся, — потому что мёртвые сами по себе не возвращаются уже никогда, — но перед этим навёл шороху по дороге, связался с парой-тройкой плохих компаний, ещё более сомнительных, чем его собственная, и умер победителем и осознавая это.
Воспоминания Анис об её отце всегда были весёлыми или просто радостными. И даже факт его гибели при не особенно ясных обстоятельствах грусти не добавляли: такой неунывающий разгильдяй, весельчак и силач, не боящийся в жизни, похоже, никого и ничего, доставил при своей жизни немало хлопот и седых волос своим врагам. И как раньше с ним возилась жизнь, так же потом с ним будет возиться и сама смерть. Воскресать её так и не повзрослевший оболтус-отец так и не научился, — так что смерть от его компании уж точно никогда не отвертится. И наверняка уже за одно это ему должны были найти самое лучшее место в Совнгарде. Тем более, что туда берут совсем не за святость, а за другие качества, которых у старого прощелыги наверняка пара-тройка найдётся.
Так разводил костры и её дед, — а после двух-трёх бутылок медовухи рассказывал маленькой внучке, что иногда он видит души умерших, выходивших к костру. Дед постепенно начинал увлекаться и начинал рассказывать совсем уж лишнее, не предназначавшееся ни для ушей маленькой девочки, ни вообще для кого бы то ни было, уже потому, что души мёртвых не могли выйти к ним и воззвать к порядку завравшегося старика, сказав, что ничего из того, что он рассказывает, и близко не было, — и вообще, они ничего такого не делали… а только собирались, так что нечего на них напраслину возводить. И тогда приходила бабушка и, ругаясь на чём свет стоит, гоняла своего старого болтливого мужа кухонной тряпкой, а дед смеялся и убегал от неё, играясь, словно молодой.