Неизвестный.
Проснувшись в каком-то странном чужом месте, он сразу же почувствовал и понял, что он связан. Причём крепко связан, — ему не было больно от мастерски затянутых узлов, но несмотря на все свои тщетные попытки освободиться, у него не получалось ничего. Где он и как он здесь оказался? Неужели ему не удалось победить тех некромантов и теперь они взяли его в плен? А как же та девушка, которая забрала его с собой из крепости в Хелгене, где он ждал своей неминуемой смерти?
Словно услышав его мысли, она подошла.
Красивое бледное лицо не выражает никаких эмоций, и она кажется какой-то пугающе отстранённой. И только блеск глаз и быстрое поверхностное дыхание выдают то, что она действительно жива и стоит перед ним той же самой, какой она пришла в тот день за ним.
Внезапно пленник ощутил такой сильный прилив паники, что на мгновение ему показалось, что он задохнётся. Это ледяное лицо и глубокие серые глаза, странно заблестевшие от какого-то внезапно нахлынувшего чувства — неужели это и есть его смерть? За что? Ведь он же не сделал ей ничего плохого и попытался спасти тогда, в лесу, когда они чуть не встретились с некромантами, привлечёнными смертями в Хелгене. Госпожа тогда не испугалась, она задумалась о чём-то другом, и среди тех эмоций, котрые она испытывала и которые словно читались по ней, были определяемы любые, — но только не страх.
От свалившегося на него осознания, которое словно упало на него из-под корабельного свода незнакомого дома и придавило его худое слабое тело к кровати и без того надёжно удерживаемое путами, эльф на минуту забыл, как дышать. Сейчас его госпожа или убьёт его — или освободит, и отдаст приказ сделать для неё что-нибудь, ради чего она и забрала его с собой. Сейчас придёт освобождение — от этих пут или от смерти. А если он умрёт, ему не придётся рассказывать ей, кто он и что с ним произошло.
Мария-Амалия.
… Не нужно было быть мудрецом или более или менее добрым человеком, чтобы понять, чем обусловлено его, скажем так, немного нервное поведение. Я его отлично понимала, — причём с непривычки даже больше, чем мне хотелось бы. Ну не было у меня раньше такого опыта общения с людьми, когда им позарез нужно было показать доброту, заботу и бескорыстное участие Машутки. Сестра моя была стойкий оловянный солдатик, а потому она вообще не в счёт. Да и к тому же… что-то мне подсказывает, что в своём мире я умерла, вернее, каким-то непостижимым образом умудрилась умереть, хотя всего-то навсего дремала в автобусе, пока ехала рано утром на свою работу. Интересно, что же там могло произойти — и как? Смела же я попасть в неприятности, даже просто ничего не делая.
Почему-то вспомнились обрывки давних курсов русского языка, запутанные и разрозненные. Что «сидеть» и «спать» — это хоть и глаголы, но означают не действие, а состояние. Интересно, «жить» и «умереть» — это из того же списка или нет? И раз уж теперь я каким-то не особенно понятным образом жива, хоть и превратилась в совершенно другую женщину, то мне почему-то захотелось не к месту подумать «за жизнь».
А подумать есть за что. И не только за свою жизнь, похоже.
— Моя госпожа… — продолжил мой спасённый из Хелгена приятель, извиваясь на постели и нервно перебирая пальцами простынь — Я… я могу вам пригодиться… Я могу сопровождать вас куда угодно… Я всё сделаю для вас, что прикажете! Не оставляйте меня здесь, умоляю…
Я чувствовала, что мне нужно было что-то срочно сказать, — но я никак не могла придумать, что именно. Хорошо и легко всё было в книгах и фильмах, когда герои и актёры красиво говорили и безошибочно догадывались, что от них требуется и что нужно делать, — но здесь были не книга и не фильм. А под умоляющим взглядом, который я неотрывно чувствовала на себе просто физически, я никак не могла собраться.
Рассказывать про то, что меня потряс вид этих угасающих молний на его тюремном рубище и как это выглядело, я не стала. Хватит и того, что он и так про это хорошо помнит; не думаю, чтобы подобного рода вещи можно было случайно не заметить.
— Давай я развяжу тебя. — сказала я, на удивление легко развязывая крепко затянутые узлы. Краем мысли я подумала, что при жизни Амалия, наверное, давно привыкла иметь дело с придворными и дворцовыми интригами, поэтому никакие затянутые узлы не должны были доставлять ей проблемы, но эта мысль тут же исчезла сама, мне её даже отгонять не нужно было.
Освобождённый эльф сел на кровати, не спуская с меня глаз, и почему-то натянул одеяло до подбородка; какова была причина такого поведения и с чем это могло быть связано, я понятия не имела, но что-то мне подсказывало, что это было для меня вовсе не так уж и интересно. Он, что, был, хм… неодет?