Старая Анис укрыла неподвижно лежащего больного и мне показалось, что на её пергаментном лице промелькнуло что-то вроде сожаления и… жалости?
— Молодой, а уже жить не хочет. — подвела старуха итог нашему приключению в ночном лесу и о котором я никому не рассказывала — Ну, вот зачем «равновесие» использовал? Запаса магических сил не хватило бы? Ну да… молнии ведь всё выжигают…
Словно в наказание за мою прошлую самоуверенность, попаданческую глупость и профнепригодность, память услужливо подбросила сценки из того сражения в ночном лесу, и когда по тюремной робе моего друга снова заплясали зловещие змейки вражеских заклинаний, я передёрнулась так, словно мне самой было больно.
— Да, не повезло парню, — продолжала старуха, словно догадываясь о моих внутренних переживаниях и не собираясь меня щадить, — и некому было его прикрыть…
Стало так муторно-противно, что я с удовольствием выпила бы старухиной «мадеры», лишь бы ничего не видеть, не помнить и не понимать и просто сидеть с видом ростовой куклы и глядеть на мир, ограниченный деревянными стенами дома, глупыми кукольными глазами.
— Что ж ты хоть атронаха-то какого тогда не вызвала? — донёсся до меня голос Анис, как моей воплотившейся и вконец распоясавшейся совести, и я внезапно почувствовала всю абсурдность ситуации. Почему-то даже моя прошлая «игра в снежки» уже не казалась мне настолько глупой. Ну, откуда же знать старой, что я вообще пришла сюда из другого мира, в котором нет магии, — а вот владела ли магией Амалия, я понятия не имею? Что ж, меня хотя бы в Ковен никто не примет, хотя я никогда не видела в игре, как именно происходит «отбраковка» неспособных к тёмной магии учеников. Может, им просто говорят что-то вроде «мы вам потом перезвоним» «вы нам не подходите», потому что вряд ли обучаемы», и те идут восвояси? Т
ак, сейчас главное — это удержаться, — думала я, чувствуя, как меня словно начинает понихоньку мутить, и не факт, что физически, а не психологически, — и не важно, за кого. И за что. Главное — удержаться, выжить и выплыть в этом новом и не таком уж и фэнтезийном мире. И плевать, если я буду держаться за старую ведьму и за её «мадеру», хоть за даэдра из Обливиона, может, хоть так будет какая помощь… Может, хоть это поможет. Где-то на периферии моего смутного сознания, как в запотевшем зеркале, конфетным фантиком промелькнуло словосочетание «стокгольмский синдром», но его тут же унесло куда-то в сторону. Это всё слова, и к реальной жизни они не имели никакого отношения.
Потому что самое важное делалось и происходило без слов.
… Уже несколько дней Императора мучало какое-то странное предчувствие, которое он никак не мог объяснить в двух словах. Сколько раз ему удавалось чётко и ясно формулировать разного рода доклады, приказы и декларации, но сейчас его умение чётко и ясно выражаться и так же мыслить изменило ему полностью. Ему всегда казалось, что он любит и любил Империю, теперь же выяснилось, что он любит свою дочь больше этого всего. И ещё — что за своей постоянной и ставшей уже привычной деятельностью он совсем забыл про то, что он ещё и отец. Амалия, его маленькая девочка, которая всегда была рядом с ним и которую он почему-то никак не мог представить себе взрослой, выросла. Выросла — и исчезла из дворца. Почему-то как отцу ему это представлялось именно так.
Император Тит Мид пытался вспомнить, что именно его дочь делала в последнее время, было ли в её поведении что-то странное, — но как он ни старался, не мог вспомнить ничего. Ему было стыдно признаться самому себе, что он слишком мало времени проводил с Амалией, предоставив заботу о ней многочисленным слугам, и поскольку она всё время была рядом с ним, будучи во власти иллюзии, что родители знают про своих детей всё, он на самом деле не мог теперь ответить на самые простые и важные вопросы.
Когда же малышка Амалия выросла — и как? Почему-то воспалённое воображение подкидывало ему нелепую, собранную из разных лоскутных кусков нелепую сцену: вот она, пухлая малышка, лежит в своей колыбельке, потом внезапно начинает расти. Детская одежда становится ей мала и трещит по швам; вот уже подросшая девочка выбирается из своей детской кроватки и идёт к шкафу из резного дуба. Её шаги становятся всё более и более уверенными, пока она не скрывается за тёмной гладью тяжёлой дверцы. Наконец она выходит, уже будучи взрослой девушкой лет семнадцати, одетая как для похода, подходит к окну и открывает его. Затем она наклоняется вниз, словно хочет что-то рассмотреть поближе, осторожно перелезает через подоконник и исчезает. Рождение, взросление, постоянная обманчивая близость — и под конец внезапное исчезновение. Всё.