— Я… найду, где сейчас находится ваша дочь. — наконец сказал советник. — Только мне нужно взять этот амулет с собой. — И не успел Император ничего сказать, как он снова продолжил — А потом я доставлю её сюда, во дворец, целой и невредимой. В том плане… что я не причиню ей больше вреда, чем ей уже причинено. Может быть.
На такой странной и утешающей только наполодину ноте советник исчез, так неожиданно и быстро, что Императору показалось, будто тот использовал свиток телепортации, предварительно выпив зелье невидимости.
«Я буду ждать тебя, Велармо. — прошептал одинокий отец — Пусть Восемь помогут тебе в твоих поисках.»*
… — Бабушка, а что за настойку ты пьёшь? — спросила я у Анис, когда та, сидя перед сном там, где я по старой памяти определила кухню. Вроде бы спиртным не пахло, — и после распития этого странного зелья старуха вроде бы никак не менялась. Она не становилась ни агрессивнее, ни добрее, ни более грустной, ни более весёлой, даже не молодела, так что не было никакой возможности предположить, что в моём Скайриме какой-то умелец научился варить омолаживающие зелья.
Не знаю, почему я вдруг настолько осмелела и позволила себе заговорить с Анис, как с самой обычной безобидной старушкой, вроде моих прежних соседок, — наверное, я просто начала привыкать к ней и сейчас, вечером и при свече, сидя за столом и потирая то колени, то поясницу, она была похожа на самую обычную старую женщину. Она, собственно, и была таковой, — в смысле, на вид и по возрасту.
— Болею я, дочка. — словоохотливо ответила та — Старая я уже стала, никуда не гожусь… вот и болит всё. Вот здесь у меня поселилось что-то, — она показала на впалую старческую грудь под простым тёплым платьем, — и болит иногда, сил нет. А иногда всё проходит, будто и не было ничего.
Я встала в дверном проёме, словно не зная, на какую и на чью сторону переходить, а потому сливаясь с тенью. С одной стороны, надо было быть просто ушибленным по голове ангелом, неудачно упавшим после изгнания с небес на Землю, чтобы решить, что Анис — просто одинокая травница-старушка, которая и мухи не обидит, да и вообще, проста, как старый стол из грубо сколоченных досок, за которым она сидела. Потому что она — точно обидит. И муху, и слона, вернее, мамонта. Другое дело — зачем? Никто не смог бы назвать Анис глупой или тупой, и я была точно уверена, что во всём, что она делала, всегда была какая-то своя мотивация. Другое дело, что никому, кроме неё, она не была понятна — а старуха не разменивалась на такие мелочи, как делиться своими мыслями и соображениями с другими.
Казалось, что старая ведьма, напрямую связанная с колдовским Ковеном, потом возвращается в свою берлогу, снимает с себя ритуальные наряды и амулеты, переодевается в своё обычное старушечье тряпьё — и превращается в обычную старую женщину, живущую в лесной глуши и у которой единственным близким была её коза. И только затихший до поры до времени амулет с погасшим рубином, словно со спящим красным глазом, напоминал мне, что недооценивать старую было всё-таки нельзя. Хотя, с другой стороны… что мне делать со старухой, если она не захочет отпустить меня с моим уже поправившимся эльфом и как воевать не то, чтобы со старой женщиной, а как сражаться вообще — я понятия не имела.
По-прежнему стоя в тени, я подумала о том, что отношения с моим новым знакомым у меня складывались как-то странно. Казалось, что он то ли боялся меня, то ли избегал, или ему было неприятно находиться рядом со мной, причём он вёл себя исключительно вежливо. И всё-таки что-то мне в этом всём не нравилось, хоть я и не могла бы сразу объяснить для самой себя, в чём именно было дело. Боялся он меня, что ли? Была у меня, собственно, и такая мысль, только я отмела её из-за её громоздкости — и неуместности более или менее душевных разговоров. А присутствие Анис рядом и наше с эльфом присутствие в её доме меня почему-то лишали моей прежней многозадачности вместе с умением говорить с кем угодно, где угодно — и на любую тему, лишь бы мне этого в какой-то момент (за)хотелось.
В это же самое время.
Мутное толстое зеркало, покрытое тусклым налётом, ясно показывало смотревшему в неё мужчине то, что ему и хотелось увидеть. Ухоженное и гладкое свежевыбритое лицо — не хватало ещё быть похожим на этих тупых деревенщин, которые, похоже, не только не бреются, так ещё и никогда не моются, рожи такие, что ими только рифтенских медведей пугать! — добротный кафтан, отлично подходящий к скайримском климату, никогда не балующую теплом и сухой погодой, особенно зимой, и лёгкая броня, скрытая под простой одеждой. Но этого в зеркале уже не было видно, разве что плотно натянутая ткань, как армейское одеяло на матрасе выдавала присутствие под одеждой чего-то ещё.