Радовало смотревшего в зеркало молодого щёголя и его лицо, — молодое, с капризно изогнутыми полными губами, с капризным и порочным выражением злого маленького ребёнка, который из каприза отказался взрослеть, и вместо этого незаметно и потихоньку стареет, но пока ещё волей судьбы сочетает в себе одновременно всю прелесть детства, молодости и начавшегося взрослого времени жизни. И хотя в Скайриме всегда взрослели быстро, во все времена у богатых было больше возможностей, чем у бедняков, которых жизнь никогда не имела привычки баловать. Если, конечно, они не догадывались в один прекрасный день поменять плуг и лопату на что-нибудь более увесистое и тяжёлое, не объединялись и не выходили на большую дорогу. В сырых затхлых и захламленных пещерах, считающих добытое нечестным путём золото, а потом и в сточной канаве с проломленным черепом — для этих неотёсанных чурбанов это было самое то.
Мужчина огляделся вокруг, на цыпочках подошёл к входной двери, вышел и тихо закрыл её за собой.
Мамаша, конечно, была против того, чтобы он отправлялся туда… Но он уже взрослый, он сам знает, что делает, и с ним ничего не случится. В конце концов, его ещё никто и никогда не обманывал безнаказанно. И сейчас он тоже спуску не даст. Он вернётся так быстро, что мамаша даже не узнает, куда именно он отправлялся. Потом скажет, что с девочками был, не приревнует же она его, в самом-то деле? Своего дорогого и любимого сыночка?
Никем не замеченный, мужчина направлялся к городским воротам, втайне радуясь тому, что он родился и вырос в богатой семье и что его сначала баловали, а потом просто не ограничивали ни в чём. Теперь он может с полной уверенностью сказать, что благодаря этому он стал настоящим человеком, для которого нет в Тамриэле ничего недостижимого и невозможного. Нет, он был реалистом и никогда не хотел Луну с неба, да она ему и не нужна была. И если бы он был знаком с одним из чужих языков на далёкой чужой планете, находящейся не в Нирне и даже не в Аурбисе, он с гордостью сказал бы, что ни терпилой, ни лохом позорным он никогда не был, да и потом не станет тоже.
С самого утра Анис пребывала в превосходном расположении духа.
Вчерашняя странная и уже ставшая привычной боль в груди сначала притупилась, потом полностью ушла, хотя старая травница не была настолько глупой или доверчивой, чтобы решить, что её болезнь полностью прошла. По этому поводу у неё не было никаких иллюзий; а зелья, которые она принимала, только убирали боль и, возможно, помогали отсрочить неизбежный конец. Всё-таки давнее падение на острые камни в реке и последующее лежание в ледяной воде не прошли бы бесследно даже для кого-то гораздо более молодого и совершенно здорового. Даже в мире магии зелья не были всесильны, особенно тогда, когда травма уже угнездилась в теле и превратилась в застарелую болезнь.
Занимаясь своим хозяйством, она что-то напевала себе под нос, что случалось с ней довольно редко, и строила планы на занимающийся за окном день. Планов было много, и все они нравились старой ведьме и внушали ощущение собственной жизненности и простого обыденного счастья. Да, ещё подоить Ленсу, потом сходить в Ривервуд, надо будет выменять что-нибудь у старой Хильде на молоко и сыр, а потом — почему бы и нет — зайти в лавку и попробовать купить что-нибудь. А то она совсем уже из своего леса никуда не выходит. А вот раньше… бывало же золотое время…
От радостных и мирных размышлений её отвлёк еле слышный шум снаружи. Похоже, кто-то бродил рядом с домом, хотя кто, как не лесные звери, могли шататься около старого дома такой же старой травницы, живущей там? Или это Ленсу, дрянь полорогая, опять отвязалась и теперь чешет рога и круглые бока — ишь, отъелась! — о бревенчатый сруб избы, оставляя на круглом крупком дереве, желтеющем, как козье масло, полоски от острых рогов и мягкие клочки козьей шерсти, похожие на предрассветный туман.
Дверь приоткрылась без скрипа, и Анис, прожившая очень долгую, наполненную различными событиями, но далеко не самую праведную жизнь, получила последнее послабление. День и правда оказался для неё удачным, — но не в том смысле, как она думала.
Анис не успела увидеть свою смерть, как и не успела понять, что с ней произошло.
Она успела только мимолётно удивиться тому, что единственное, что она ощущает — это слабость и равнодушие ко всему. Так что смерть была к ней добра.