Глава 9. «На свободу!»
Ближе дно,
Короче день.
Вечер
В шапке набекрень
Вечно
Вечером сижу,
Я по комнатам брожу
В ожидании утра
Утром снова спать пора.
Я на дне,
На глубине,
Память в вечной тишине
От уже прошедших дней,
Что уходят всё скорей.
Жадность к жизни —
Хоть своей,
Хоть чужой,
Пожить бы вновь…
Я не знаю про любовь
И про прочее.
Слова — как слова.
Не молод я.
Я и быстр, и умён,
И любой вопрос решён.
Да поможет мне вода!
Было так и есть — всегда.
Больше ночи,
Больше дней…
Вон из памяти моей,
То, что прячется в воде
Не найдёт меня нигде.
Это омут непростой,
Он как ларчик золотой,
То, что брошено, хранит,
И вода на тайнах спит.
Проходит день.
Мы становимся умней,
Мы становимся мудрей,
Мы становимся быстрей.
Только тихая вода
Не оставит ни следа.
Кто и сколько прожил дней
Там, на памяти моей,
Притаился он на дне?
Близко ночь, проходит день.
Стихотворение автора.
Рифтен был городом вечной осени, дающий или дарящий все блага или всё для того, чтобы их приобрести, по крайней мере, тем, кто с рождения был приспособлен это делать.
Был, конечно, и постоянный запах рыбы из порта, витающий по городу и угодливо разносимый повсюду неизменно тёплым ветерком и водами канала, но Мавен не то, что мирилась с этим неудобством, а считала его некоторой милой особенностью своего города, уже давным-давно ставшим ей родным.
Она умела забывать и умела не замечать, когда ей это было нужно, — и речь шла не только о проникающем повсюду запахе рыбы и вечном листопаде, потому что, как показывает практика, хорошо обученная и выдрессированная совесть на своего хозяина никогда не нападает.
И пусть даже за закрытыми окнами всё время пахнет рыбой, а круглый год на пороге домов оказываются сухие опавшие листья, — они всё равно не изменят ничего. Город можно любить или ненавидеть вне зависимости от этого всего, — и на жизнь они никак не влияют.
Мавен хорошо об этом знала.
Знала и молчала. К чему бередить прошлое, если оно всё равно прошло? Многое и многие остались там, позади, за бортом, и водная гладь, как глубокие воды Рифтенских каналов и окружающих город озёр, без всплеска приняли их в себя: что бы ни произошло, вода смоет все следы, уберёт все улики и сохранит все тайны. А потом воды податливо потекут дальше, образуя то, что представители всех разумных рас, населяющих Тамриэль, называют прошлым.
Для Мавен всё прошлое было водой.
Такой же, как и та, которая окружала Рифтен ещё задолго до её рождения.
Женщина любила воду во всех её проявлениях, как и всё то, что она может дать и что даёт ей и всему семейству Чёрный Вереск, но вглядываться в её глубины не любила. И не хотела никогда. Мало ли, что там, на глубине, можно рассмотреть, что увидеть, — намеренно или ненароком! А знать больше, чем ей самой хотелось бы, Мавен не любила. Здесь, на изменчивых берегах Рифта, прошла большая часть её жизни, начиная со времён ранней молодости, потому при случае женщине из клана Чёрный Вереск было что вспомнить — а ещё больше что забыть. И она забывала — и сама верила в это.
Вода — это время.
Женщина разгадала эту тайну давным-давно, но не рассказывала об этом никому. Мало ли о чём она думает, ещё моложавая и здоровая знатная горожанка, но при этом уже не такая юная, а по сути просто богатая и обеспеченная старуха? Что ни говори, а очень богатая и очень обеспеченная женщина — это всё-таки очень сильно молодит. Хотя… интересно, а чем вообще берёт плату время, если не может забрать её обычными морщинами, скорбно опущенными углами рта и неприятной «собачьей» гримасой с опухшими щеками и острым удлиннившимся носом, которую время любит накладывать в отместку за прожитые чересчур долгие годы? А может, оно берёт плату хорошей памятью, которая, как её ни гони, всё равно только затихает и укладывается, свернувшись в калачик, под дверью, чтобы не попадаться на глаза хозяйке, но при этом всё равно не уходит никогда?
«Ещё не хватало забубнить по-стариковски, как какая-нибудь крестьянка, обращающаяся к своей корове, почти такой же старой, как и она сама, — думала Мавен, — а мысли? А что мысли? Кто не думает никогда и ни о чём? Дураки — и те думают, но они же первые и не обращают внимания на свои же собственные мысли!»
В памяти промелькнули, словно робкие привидения, напуганные ещё при жизни так, что страх не прошёл и после смерти, круги, идущие по тёмной воде, несколько пузырьков, поднявшиеся на поверхность, неслышно скользящие в ночи лодки, которыми, казалось, правили безмолвные и бестелесные тени, и из одной из лодок однажды выбросили в тихую стоячую воду какой-то крепко связанный длинный сверток с привязанным к нему тяжёлым камнем, — вода никому не расскажет о том, что тогда произошло. Равно как и то, живого тогда похоронили в тихой рифтенской воде или ужё окончательно мёртвого.