Мавен вздохнула.
Перед ней на столе стояло блюдо рыбы, обжаренной до хрустящей корочки с овощами, и бокал-«баллон» с рубиново-красным вином.
Утро обещало быть хорошим. Но, как она уже убедилась, чтобы судить о дне, надо прожить его до конца, потому что утро, как и любое другое начало, может быть обманчивым. Сейчас она ничего не могла сделать, и ей оставалось только ждать.
Её сын, Сибби… Дерзкий и непокорный, самый младший, капризный и привыкший получать всё, чего ему только заблагорассудится, он был словно отражением своей мамаши, но только в кривом зеркале. Временами она ненавидела его, как насмешку природы над ней и её тайными или явными пороками, которые мало того, что полностью воплощались в этом желторотом юнце, но и выходили даже более несуразными и нелепыми, чем они были у его матери. Мавен была далеко не глупа и отлично знала, что есть множество вещей, которые она не должна позволять даже самой себе, — а также вещи, которые нужно или скрывать, или использовать хотя бы себе на благо … если уж на благо других они использованы быть не могут. Нелюбовь к не-ближнему своему Мавен никогда не считала грехом, а вот простоту и несдержанность неизменно порицала.
Как бы там ни было, любящее сердце матери знало, что Сибби гораздо, несравненно гораздо хуже своей матери. И дело вовсе не в какой-то абстрактной доброте или нормах обще- или местно- признанной морали. Сибби был гораздо более капризным, чем его мать, которая хоть и предпочитала получать всё и сразу, как только ей этого захотелось, — но Мавен хотя бы знала, какими именно способами и путями лучше получить желаемое, и капризничала только сама с собой, требуя исполнения всех капризов и желаний только у себя, а не у кого-то ещё. Такого кредита доверия, чтобы потом показать свои капризы, Мавен за всю свою долгую жизнь не смогла выдать ещё никому.
Теперь, в отсутствие младшего сына, сказавшего, что он отправляется в окрестности Вайтрана повидать друзей (а ведь врёт же, подлец! Истинно, как Восемь, врёт!), сидя перед накрытым столом и наслаждаясь хорошей погодой, глава клана Чёрный Вереск могла с полной уверенностью и неудовольствием сказать, что Сибби совершенно не наделён стыдливостью. Потому что стыдливость — это не только когда прячешь свою наготу, но и когда прячешь от других, а заодно и от себя, свои недостатки и пороки. Мавен не требовала от своих детей быть святошами; в конце-концов, и она сама ни святой, ни по-настоящему хорошим человеком не была, но она мастерски скрывала то, что никому не нужно было ни видеть, ни знать. Мавен была стыдливой. Сибби стыдливым не был.
«Какой толк скрывать свою задницу, мамаша, — говорил он ей как-то раз после бурной ночи, проведённой вне дома, — если мы с этими девками друг друга видели при свете свечи и совершенно без одежды?»
Сама Мавен была женщиной, — а потому как бывшая маленькая девочка она чего-то не понимала — а что-то понимала гораздо лучше многих других. Память, опять же, трижды благословенная и проклятая память…
Капризных девочек игнорируют все её близкие и всё её окружение, в том числе и любимая младшая сестрёнка и обожаемый старший брат. Даже старая няня-редгардка, вырастившая маленькую Мавен ещё с рождения и ставшая ей ближе родной матери. Для капризных девочек нет места за столом в большой гостиной, где вся большая семья собиралась ежедневно для трапезы, и даже в правом крыле большого дома, отведённого для прислуги, капризным девочкам тоже нет места. Капризные девочки становятся призраками. Тогда маленькая Мавен не запомнила или не поняла, за что её наказали — но зато запомнила на всю жизнь, как именно.
Капризные девочки настолько невидимы, что их можно совершенно случайно запереть в подвале на долгих три дня и забыть открыть дверь, даже чтобы забрать там что-нибудь из съестного.
Мавен была тогда ещё совсем маленькой, но она на всю жизнь запомнила тот… урок? И больше ни с кем и никогда не капризничала, всегда и во всём полагаясь только на саму себя. Она была единственным близким для самой себя человеком, которому она могла позволить показать свои капризы и рассказать всё, что у неё было на душе.
Она была ещё маленькой, всего пять лет, когда она узнала, кто первым в доме заболел странной забывчивостью и невнимательностью по отношению к маленьким девочкам, которые капризничают и чего-то хотят, прося и требуя это у окружающих по тому простому праву, что они есть и у них время от времени возникают всякие потребности, обычно выглядящие у маленьких девочек умилительно. Это была её мать, Эрна, и маленькая Мавен нашла способ сказать своей матери, что ей вообще-то совершенно не понравилось сначала быть невидимкой, блуждающей по огромному и ставшему враждебным родному дому, а потом оказаться совершенно случайно запертой в подвале.