Странное чувство беспокойства всё равно не покидало мать, которой Мавен и была, несмотря на все остальные… аспекты её личности и жизни. И как мать — или как глава Чёрного Вереска и мать уже давно взрослых детей, в которых уже никто не видит ребёнка, включая их самих — она успокаивала сама себя, говоря, что это просто пустое беспокойство и глупые подозрения.
«Старуха, просто глупая старуха, которая теперь будет носиться со своими глупыми суевериями. — ругала шёпотом Мавен сама себя, стараясь отделаться от какой-то смутной тревоги за непутёвого младшего сына — Не хватало мне ещё начать гадать по куриным и гусиным потрохам, как какая-нибудь крестьянка, с целью узнать, стоит ли завтра засевать поле! Тьфу ты, дрянь даэдрова, да что такое происходит-то? Старею я, что ли?» — думала Чёрный Вереск, словно полагая, что тщательно поддерживаемая (и удерживаемая) молодость и несомненная принадлежность к более богатому и влиятельному сословию, чем простые крестьяне, как-то убережёт и её, и её детей.
Женщина закрыла глаза, и на светлом фоне, желтовато-багровом, как рифтенские леса, из-за выпитого вина и яркого Солнца, почему-то появился любимый пёс Сибби по кличке Дикий.
Дикий умер, — околел больше года назад после встречи с волками. Непонятно было, что забыл старый и тощий волк, очевидно, потерявший весь страх и забредший в этот во всех смыслах слова медвежий угол Скайрима, но он вознамерился напасть на парня, решившего в тот день зачем-то пойти в лес, и пёс спас хозяина ценой собственной жизни.
Не открывая глаза, Мавен нахмурилась. Она была безразлична к собакам и никогда не считала их появление где бы то ни было дурным предзнаменованием, но сейчас умерший и снова вернувшийся Дикий вёл себя как-то слишком уж своевольно для собаки… пусть даже и умершей. Дикий крутился на месте, скрёб лапами и скулил, бросался вперёд и отбегал в сторону, словно приглашая мать своего хозяина пойти за ним. Глупая псина не понимала ни что она уже давно была мертва, — ни что она мерещится матери её хозяина, когда та вообще-то хотела увидеть что-то совсем другое.
«Там что-то случилось… — подумала мать. — С моим Сибби что-то произошло, это точно. — Теперь, когда она дала волю своему плохому предчувствию и оно захлестнуло её, как приступ дурноты или долго сдерживаемой болезненной тошноты. — Ищи его, Дикий! — подумала она, не думая о том, что вообще-то разговаривает с мёртвым псом, неизвестно как пробивающимся в её сознание и казавшимся таким… живым?»
И, словно услышав её мысленное обращение, Дикий бросился бежать, словно получив чёткое приказание и поняв, что ему требуется сделать. Рыжей стрелой, как убегающая лисица, пёс помчался куда-то, о чём знал только он сам, выполняя приказание своей второй хозяйки.
Стало гораздо легче.
Не то, чтобы Мавен особенно любила Дикого или наделяла его, подобно большинству любящих хозяев, всем спектром человеческих качеств, но она всегда больше всего доверяла собственному таланту или дару, которым любила и умела пользоваться время от времени, но о котором предпочитала никому не рассказывать. А картинка, вставшая, как живая, перед её закрытыми глазами, вселила в неё уверенность в то, что всё будет хорошо. Неизвестно, правда, когда… но уж задаст же она Сибби, когда негодник всё-таки вернётся домой!
Словно Глотка Мира упала с плеч Мавен, оставив после себя только маленький ледяной камушек, покрытый нетающим снегом. И камешек, оставшийся где-то в глубине материнской души, неприятно холодил её и покалывал острыми неровными гранями.
Послышался тихий стук каблучков, сопровождаемый еле различимым шелестом или шорохом тяжёлого платья. Кто-то подходил к Мавен, и та не могла не подумать, что этот кто-то определённо умеет красться, поэтому крадётся даже в тех случаях, когда это совершенно не нужно. Неужели ненужные таланты и неуместные способности, которые нам дала, очевидно, сама жизнь, могут проявляться в таких вот нелепых и вычурных формах?
Её дочь, Ингун Чёрный Вереск. Помимо всего прочего, она была хорошим алхимиком и варила преимущественно яды, которые потом продавала за полцены своему учителю. Старый чудак-учитель, живший со своей старухой-женой прямо на берегу канала, хотел платить своей одарённой ученице ещё больше, сама Ингун была готова отдавать старику свои зелья вообще забесплатно, — но мастер алхимик категорически отказывался от таких даров, говоря, что любой труд должен быть оплачиваем, а хороший — особенно, и поскольку девушка приносила ему склянки почти каждый день, в накладе или в убытке не оставался никто.