В том числе и семейство Чёрный Вереск, которое слова «бедность» и «нужда» знало разве что с точки зрения грамматики, когда они были написаны чернилами на листе хорошей бумаги и в какой-то книге. Но непонятно, для чего вообще всё это было нужно — и упорство Ингун в её упражнении в алхимии и её прочие… таланты?
Мавен досадливо поморщилась, — то ли из-за вечно «подкрадывающейся» дочери, которая кралась только потому, что умела подходить незаметно и абсолютно неслышно, то ли из-за редкого качества сваренных ею ядов, в то время, как даже в подвале ни мышей, ни злокрысов давно уже не было. Ну вот и скажите, для чего или для кого было нужно это всё? Хотя… посылают же Восемь даже такие совершенно не нужные вещи, как родинки и веснушки, например, от которых уж точно нет никакого прока и у которых нет каких-либо назначений, — и Мавен не понимала, можно ли было отнести несомненный талант тела и алхимический дар к тому же.
— Мама… — начала девушка, перекидывая тонко заплетённую косичку не плечо, но этого её мать, разумеется, не могла знать.
— Он уже ответил? — оживилась Мавен, сразу поворачиваясь к своей дочери — Дай посмотрю!
Бегло пробежав глазами текст письма, она критически поджала губы. Этот жест мог означать только одно: Мавен что-то не нравилось, Мавен что-то не понравилось и она сейчас это скажет, — или Мавен что-то не понравилось и она обвиняет или того, кто показал ей такой раздражающий предмет, или того, кто вольно или невольно его создал, или вообще всех.
Ингун некстати вспомнила, как придирчиво мать оглядывала её, просто явственно, до физического ощущения ощупывала глазами, как придирчивая покупательница ощупывает ткань на рынке, прежде чем купить — или же обругать товар и отказаться от покупки. Это означало, что мать просто желает добра своей дочери и хочет убедиться, что та хорошо оделась и без помощи своей матери, но ей ещё надо в этом убедиться, что здесь такого?
Девушка вздохнула: конечно, её мать во всём права, как всегда, а она просто преувеличивает. И у неё, Ингун, определённо плохой характер и она, как говорит Хамминг, ещё из детства не вышла. Хотя у маленьких девочек вроде как очень доверительные отношения с матерями? Или с отцами? Да нет, она вроде и доверяет, вот, показывает матери свою любовную переписку, вернее, то, что должно будет ей стать… с помощью Мавен. Сама Ингун, может, и не стала бы так беспокоиться об этой небольшой истории, которую пока и историей-то не назовёшь, — но теперь по отношению к тому мужчине она начала испытывать какое-то странное чувство, которое неопытная, но уже созревшая девушка могла бы истолковать, как азарт. Конечно, ни к чему плохому оно ни за что не приведёт, — её мать этого просто не позволит. И потом, какая мать станет желать зла своей дочери, хоть вольно, хоть невольно, хоть бессознательно? И какая разница, что эта мать — Мавен Чёрный Вереск? Оно ведь имеет гораздо меньше значения, чем принято думать — или всё-таки нет? И остаётся ли Мавен Чёрным Вереском в тот момент, когда просто помогает своей дочери начинать с азов её собственную личную жизнь?
Подумав об этом, девушка окончательно успокоилась и стала терпеливо и с некоторой благодарностью терпеть и ощупывание глазами, и поджатые губы матери, держащей в руках письмо.
Сама будучи бывшим ребёнком, Мавен очень хорошо понимала других. Другое дело, что понимание чужого блага или действования ради него это само по себе не означало.
Аккуратно, но крепко Мавен держала обеими руками тонкий лист, ненавязчиво благоухающий весенними ароматами Сиродила. Опытная женщина, которой была и оставалась Мавен, не могла не отметить и качество бумаги, и аккуратный хороший мужской почерк, покрывающий листы белой бумаги, и особенно этот аромат. Почему-то последнее вызвало у неё странное чувство ностальгии, сдавливание где-то в груди — и неприятную досаду, хорошо скрытую, но нашёптывающую что-то в уши, как коварный тайный советник. Эх, прошло время… А для таких хороших писем и сиродильских духов оно у неё так никогда и не пришло, — а теперь не придёт уже никогда, это точно. Вот оно, доказательство, лежит у неё в руках — и вообще так-то для её рук и не предназначалось. А теперь это всё уже получает её юная дочь… Ну, дай-то Восемь, если так…
— Остальным — а ведь есть и остальные, так ведь? — спросила Мавен, изогнув правую бровь и наслаждаясь замешательством своей дочери — ты можешь писать сама, что захочешь… А вот этому я буду писать сама, а потом, разумеется, показывать тебе. Сама ты с ним не справишься. Он старше тебя, не так прост, как тебе может показаться… Я не хочу, чтобы ты его снова упустила. — добавила она, видя, как по лицу дочери (проклятая скрытность! Неужели и это качество тоже дочь взяла от неё, Мавен? Но нет, для неё её дочь всё равно открытая книга!)