— Я его не упускала! — нахмурилась Ингун — Он не писал мне, потому что был занят потому что письма плохо доходили. Сейчас война и он не всегда был рядом с большим городом.
— Дочка, никогда не пиши письма мужчине, который не ответил хотя бы на одно твоё сообщение. — мягко и раздельно, как плохо слышащей слабоумной сказала Мавен — Я понимаю, что ты ждёшь любви и не уверена в себе… Но пока тебе не ответили — не пиши первой. Иначе твоя загадка потеряется, а он решит, что с тобой можно поступать как угодно. Если мужчина захочет — он всегда найдёт способ написать любимой женщине. Если, конечно, она у него любимая. Всё, иди. Я подумаю, как мы теперь будем его писать. И не добавляй слишком много от себя, если не хочешь снова потерять его.
Ингун промолчала.
Будучи ещё юной, а потому по определению мягкой и гибкой, независимо от того, какой характер или его задатки вложила ей природа, она снова ощутила то самое странное чувство, которого она никогда не испытывала раньше: азарт. Улыбаясь и внезапно с очень хорошим настроением, девушка спустилась с лестницы и устроилась на балконе, глядя на берёзовую колку невдалеке и ласково играющую в солнечном свете реку. Весь мир, казалось, улыбнулся ей, заиграл новыми и яркими красками, словно она, Ингун, смотрела на него сквозь волшебное стекло. «Слава Восьми… — прошептала она, сдерживая восторженный визг — всё будет хорошо… всё будет очень и очень хорошо и даже ещё лучше, потому что мама рядом, мама всё умеет, всё может и всё знает, она обязательно сделает всё так, чтобы у меня всё-всё получилось. Мамочка…»
Оставшись одна, Мавен внимательно посмотрела на письмо, лежащее перед ней, не читая. Лёгкий ветерок донёс до неё тот же самый запах ароматов и благовоний, дав женщине возможность представлять себе в своё удовольствие, кто был тот человек, написавший её дочери это письмо, а также все его стати, прелести и пороки и таланты, — как явные, так и скрытые.
Вроде бы ничего плохого или компрометирующего её дочь там и не было написано, всё было и оставалось в рамках самых что ни на есть светских приличий, давая всё-таки понять, что автору этого письма её дочь была далеко не безразлична, но…
Женщина допила ставшим пресным и безвкусным вино и нахмурилась.
Бумага, на которой было написано письмо, пахла давно забытыми запахами, причём — Мавен не могла не признать этого — очень многие их них были для неё совершенно новыми, незнакомыми, но от того не менее пленительными… равно как и для её дочери, ещё неискушённой в делах любовных. Что только не держали эти прекрасные ухоженные тонкие руки за всю их долгую и извилистую, как рифтенские каналы, жизнь! Смертельные яды и сомнительные лекарства, тончайший шёлк и легчайшее кружево, мягкие шерстяные одеяла и изысканные явства, которое подают только к столу императора, отравленные клинки и тяжёлые заржавленне ключи, покрытые ржавчиной, как давно засохшей кровью, верёвки, которые оплетают свою жертву крепче ядовитой змеи — всего и не перечесть. Но вот такого они не держали ещё никогда.
И теперь ухоженным рукам знатной горожанки совершенно не хотелось выпускать из рук такое удовольствие, которое в них неожиданно и нечаянно попало — и которое, увы, не было предназначено для неё, Мавен из семейства Чёрный Вереск. Более того, — автор этого письма и подумать не мог, что это письмо возьмёт в руки кто-то ещё, помимо его возлюбленной.
Стало досадно.
Горько, досадно и обидно, что теперь уже не она, Мавен, женщина, любимая, соблазнительная и желанная, а её дочь, Ингун. Но про это она, конечно, никогда и никому не скажет, — и в первую очередь самой себе. Когда же дочка, её маленькая девочка, выросла и расцвела? Она ведь всё время была на виду своей матери! А досада… что досада? Скажем, что она, Мавен, просто беспокоилась за своего сына, который отправился куда-то в сторону Вайтрана, по его собственным словам, а какая мать не беспокоится за своего ребёнка? Она просто беспокоится за Сибби, который куда-то поехал в такие смутные времена, вот и всё.
Нет, ничего такого совсем уж плохого она, Мавен, делать не будет. Просто… слегка поиграет, вот и всё. Мавен представила себе это более или менее невинное желание простой игры, — и само по себе оно ей представилось безобидным и даже милым. Как красивый дамский кинжал с инкрустированной драгоценными камнями рукоятью, — им ведь вовсе не обязательно убивать кого-то, предварительно смазав клинок ядом, можно и просто любоваться игрой лучей на камушках. Или разрезать остро отточенным лезвием листы новой книги. Интересно ведь, что будет там, дальше, на следующей странице — и чем потом всё закончится!